Хозяйка расцветающего поместья (СИ)

— Сейчас все отмерим в лучшем виде. Вот, клеймо, мерка честная, все как подобает. — Продавец указал на прилепленную к боку кружки сургучную печать с изображением сражающихся льва и дракона.
— А поближе можно посмотреть? — захлопала ресницами я. — Говорят, всякие негодники дно утолщают…
— Сущие негодники, — согласился сиделец. — А у нас все честно, все по весу.
Он бросил на чашку весов гирьку, зачерпнул меркой самых мелких гвоздей.
— А гирьки можно посмотреть?
— Как вам будет угодно, — льстиво улыбнулся продавец, вручая мне гирьку дном кверху. — Пять фунтов, извольте видеть клеймо.
Я вернула продавцу улыбку, взвешивая гирьку на руке. Пять фунтов — чуть больше двух килограммов, но поди пойми на глаз, если сравнить не с чем. Пришлось коснуться магии.
Под клеймом был высверлен цилиндрик, залитый чем-то более легким, чем чугун самой гирьки.
— Клеймо, говоришь. — Я снова захлопала ресницами. — Наверное, и пристав подтвердит, что все честно. Он тут только что по берегу проходил.
Торговец выхватил у меня из рук гирьку, уронил на пол.
— Ох ты ж, помялась! Наверняка легче стала, сейчас другую возьму.
В считаные мгновения гирька исчезла и появилась новая, на вид ничем не отличимая от первой. Торговец, льстиво улыбаясь, вручил ее мне, я никакого подвоха не нашла и решила, что все же куплю у него.
Мелкие, «с ноготь», как говорили тут, и средние, «с палец», гвозди отправились в плотные холщовые мешки, перевязанные бечевой. Крупные торговец сложил в деревянный ящичек, а здоровенные, которые использовали в строительстве, обернул холстиной и перевязал бечевой.
— Вот, барыня, извольте забирать.
В его улыбке мне почудилось злорадство. И в самом деле, покупала я с размахом, помня, что домашние запасы подходят к концу — кажется, после смерти Настенькиной матери об их пополнении никто не заботился, — а я со своей магией не могу починить все. Так что теперь у моих ног лежало примерно четырнадцать килограммов гвоздей.
  
Глава 8
 
Прежде чем я успела попросить сложить все это в один мешок, чтобы поухватистей было, Дуня взялась за два самых тяжелых свертка, легко, будто играючи. Действительно, дома она полные ведра таскала, что ей десять кило гвоздей? Я подхватила остальные и, распрощавшись с ушлым продавцом, отправилась к коляске.
Увидев нас, Герасим окликнул болтающегося рядом мальчишку. Тот взял лошадь под уздцы. Конюх подошел к нам.
— Давайте, барыня. Что ж это сиделец хоть какого парнишку не кликнул помочь?
— Не захотел, — хмыкнула я. — У Дуни прими, ее ноша тяжелее.
Герасим почесал в затылке, но спорить не стал. Впрочем, Дуняша, освободившись от своей поклажи, тут же выхватила из моих рук свертки и, хихикая, стала рассказывать про «помятую» гирьку.
Кучер кхекнул, что, по-видимому, заменяло ему смех, и закинул гвозди в сундук, прикрепленный к задней части коляски.
— Домой везти, Настасья Пална?
— Да ты что, мы только начали! — возмутилась я.
В самом деле. Веревки, толстые, которыми привязывают поклажу к телеге, бельевые и шпагат. Пакля: скрутить в жгуты для подвязки растений, перенабить подушки в старой коляске, на которую даже кредиторы не позарились, да, в конце концов, утыкивать щели — на все магии не хватит. Брезент или подобная холстина: свои запасы я перевела почти полностью, а для работы в саду понадобятся рукавицы, и как бы не пришлось укрывать сад от заморозков. Восковые свечи и просто вощина, если найдется. Деревянное масло для Марьиных лампадок и фонарей, которые я собиралась развесить над крыльцом и у хозяйственных построек. Олифа. Кирпичи Виктор обещал, но позаботится ли о растворе для кладки? Про цемент я тут не слышала ни разу, значит, нужна известь. В земле под сараем оставались еще два горшка, но хватит ли? Лучше докупить, запас карман не тянет. Дверные петли и скобы, крючки и петли для них, бельевые прищепки, иголки обычные и шорные, нитки швейные и банки для консервирования — пусть здесь пока и не знали консервирования. Словом, все те мелочи, что постоянно нужны в хозяйстве и о которых после смерти матери Настеньки никто не заботился.
  
Почти на каждой лодке повторялись вариации одного и того же спектакля. Где-то облегченные гирьки, где-то продавец так ловко обходился со счетами, что впору было восхититься, чтобы не прибить его теми же счетами. Продавец пеньки — я собиралась навязать из нее чуни, самое то для летней работы в саду — не стесняясь понаставил рядом со своим товаром ведра с водой, как будто влаги от реки мало было. Предложения подсушить товар магией, чтобы не завелась плесень, он не оценил.
Похоже, у «сидельцев» была своя агентурная сеть из мальчишек, болтавшихся на набережной, и весть о придирчивой барыне разнеслась по рынку, потому что как раз после лодки с паклей обманывать меня перестали. Или стали делать это так изощренно, что я не заметила.
Бортник, продающий воск, свечи и мед с небольшой лодчонки, оказался честен. От тепла моих пальцев воск стал мягким, начал издавать легкий медовый аромат, а когда я сбросила с пальцев искру, загорелся ровно, без копоти. И свеча, когда я зажгла одну, взятую из груды таких же, не коптила. Мед тоже был хорош, хоть и засахарился, как ему полагалось к этому времени. Все же я взяла немного, на пробу: в таких условиях примесь муки особо не проверишь. Если дома окажется, что глаза и язык меня не подвели, пошлю кого-нибудь к нему купить побольше, чтобы увезти в усадьбу.
— Домой, — сказала я наконец.
— Не серчайте, барыня, но сперва к модистке и за шляпками. Так барин велел, ежели вы сами не вспомните. И еще велел с вами не спорить, просто делать по-евойному.
Вот, значит, как? Что ж, я тоже спорить не буду, просто сделаю по-своему. Тем более что легкомысленные Настенькины платьица мне самой не нравились. Так что я с чистой совестью позволила модистке навязать мне бальное платье, только не из полупрозрачного шифона, а нормальное, плотное; закрытое платье для летних прогулок в усадьбе, даром что летом мне будет не до прогулок, и платье для верховой езды, которое дополнялось жакетиком, обрезанным под грудью, и панталонами со штрипками.
Эти панталоны и навели меня на мысль.
— Мне нужно еще три-четыре платья. Особенных. Вот такой длины. — Я показала себе над коленом.
У бедной модистки глаза полезли на лоб. Она даже не сразу нашлась, что ответить, а я продолжала:
— И к ним шароварчики. Не очень широкие, но достаточно свободные, чтобы не мешать работать в саду.
И пусть только Виктор попробует сказать, что в таком наряде видно что-то лишнее!
Модистка кое-как обрела дар речи.
— Но… Но это же невозможно! Будет скандал! Князь Северский…
Я захлопала ресницами.
— Я же не собираюсь заставлять князя это носить!
Женщина закашлялась. Я осторожно постучала ее по спине, но, кажется, это только ухудшило дело.
— Если вы боитесь, что князь не оплатит счета за такие наряды… — начала было я.
— Князь всегда платит по счетам, — покачала головой модистка. — Но каков будет скандал в свете!
— Я не собираюсь выходить в этих нарядах в свет. Они нужны мне для работы в саду.
У модистки сделалось такое лицо, что я испугалась, как бы она не помчалась за Иваном Михайловичем. Но, похоже, портниха решила, что с сумасшедшими лучше не спорить.
Так что она согласилась пошить мне костюмы, два из теплой шерсти и два из хлопка, «настоящего, не подделанного шерстью, хотите, подожгу нитку, чтобы вы убедились?».
Не желая лишний раз спорить, я понюхала остаток вспыхнувшей от свечи нити, подтвердила, что паленым волосом она не пахнет. Модистка, в свою очередь, не попыталась удлинить платья, зарисовывая фасон. Когда она снимала с меня мерки, под болтовню о пустяках заметила:
— Моей тетке, когда она сильно отощала после болезни, доктор рекомендовал смесь из желтков, меда, какао и коровьего масла. Она говорила, что это очень вкусно, и быстро вернула прежние формы.