Разожги мой огонь (СИ)

— По чертогу моему ходить не смей, — угрожающе произнес. — Огневика вопросами не изводи. Не для того ты здесь.
— И что же мне делать? — вышло жалобно, и сама на себя рассердилась за то. Нахмурилась и произнесла твердо: — Проведи обряд. Не мучай еще больше. Ни меня, ни себя.
Вздрогнул после моих слов. Или помстилось?
Дрогнули губы, а потом с них слетело:
— Завтра.
Только еще один взгляд на меня кинул и, развернувшись, вышел.
Чувствуя, как в груди жар разливается, трясущимися руками взяла со стола бутылек с микстурой и сделала щедрый глоток. Надеялась, полегчает, но не тут-то было — будто внутри что лопнуло, и кашель такой сильный напал, что пришлось ухватиться за спинку кровати, чтоб не упасть.
* * *
— Завтра. К обряду все подготовь, — велел Огневику, который уж за дверью крутился. И чего он так к девице этой прикипел?..
Сжав руки в кулаки, пронесся мимо шарахнувшегося в сторону духа и направился туда, где каждый свой день заканчивал. Туда, где камень могильный. Туда, откуда невесту свою нынешнюю прогнал.
Только приблизившись к могиле, смог вдохнуть спокойно. Внутри будто что разжалось. Хоть совсем отсюда не уходи, а ложись рядом. Да только не поможет. Пытался уже.
— Веста… — шевельнулись губы. Так тихо произнес, что и ветер не услышал бы.
Коснулся холодного камня, закрыл глаза, да и стоял так, пока вся злость не вышла. И сам не мог теперь объяснить, отчего столь сильно на девицу разозлился. То ли оттого, что место его тайное нашла, то ли оттого, что Весту ему напомнила.
Да не Веста это. Хоть и похожа девица, вот только у Весты глаза пусть и голубые были, но кроткие, беззащитные. А у Лиссы сияют, будто небо в безоблачный день, — прозрачные, искристые, ясные. А в глубине их — непокорность, бесстрашие и вызов. Ему, хозяину вулкана, которого все окрестные долины боятся. Еще и с обрядом торопит, подумать только!
Раздраженно дернул плечом, глядя на могильный камень. Злился потому, что судьба ее одна ждет — смерть и забвение. Не останется после нее ничего. Погаснут ясные глаза, закроются навек. И жертву ее забудут, как забыли тех, других. Ту, другую.
Не в силах оставаться у могилы, широким шагом вернулся в свой огненный чертог, набросил на плечи темный плащ с глубоким капюшоном, кошель с монетами в карман сунул, внизу, в конюшне, вскочил на коня и спустился в долину, в селение Ильштар, откуда девица родом.
В селении праздник шел второй день. Надрывали струны инструментов уличные запевалы, взрослые драли глотки не тише, а ребятня, которой родители позволили до глубокой ночи не спать, так и сновала вокруг, норовя под копыта Редрикова коня попасть.
А хозяин вулкана лишь мрачно смотрел на веселый люд, заполонивший улицы. Радовались в селении тому, как удачно от чудовища из-под горы откупились. Ближайшие пять лет окрестные долины могут спокойно спать.
Направил коня к ближайшему трактиру, спешился, бросил монетку мальчишке-конюху, чтоб о животине позаботился, и вошел в дымный зал.
В селение и из соседних долин съехались, и трактир был полон пришлого люда, потому на еще одного гостя никто и внимания не обратил. А Редрику только того и надо было. Нашел место в темном углу, велел трактирщице подать ему медовухи, сложил руки на груди и откинулся на лавке — благо, позади стена была.
Мрачно улыбался, наблюдая за пьяными выходками гостей — то-то бы удивились, узнав, что чудовище из-под горы на их праздник пожаловало.
— Девчонка чахоточная была, я тебе как внук знахарки говорю! — донеслось слева.
Редрик медленно голову на голос повернул. Покачиваясь из стороны в сторону и размахивая наполненной кружкой, один из посетителей трактира, изрядно уж пьяный, яростно доказывал другому:
— А уж как то случиться могло за седьмицу — другой вопрос! Прошлый третейник женушка моя в лавку этой булочницы ездила за свадебным караваем для нашей младшенькой и самолично видала — булочница та здоровьем пышет! Сказывала: на хворую та ну никак не походила! А потом что?
 
— Что? — вяло отозвался собеседник, с трудом на ногах держась.
— А что… что… — почесал голову рассказчик, потом взмахнул другой рукой, расплескивая часть содержимого на деревянный пол: — Бабка моя, знахарка, всегда говаривала: любую хворь надо крепкой медовухой выгонять! Выпьем!
Собеседник согласно загудел, но Редрик перестал прислушиваться, потому как перед ним трактирщица кружку и кувшин с медовухой поставила.
Пил медленно, посматривая по сторонам, но думал о своем. В углу, где сидел, темно было, да и пирующие внимания на еще одного отдыхающего не обращали. И покуда в трактире все веселей становилось, у Редрика на душе делалось все мрачнее.
Допил медовуху, не почувствовав вкуса, бросил трактирщице горсть монет и вышел прочь, на свежий воздух. Шел не разбирая дороги, дальше от шумов празднества, думал о завтрашнем обряде, о невесте, чьи глаза такими знакомыми казались, и опомнился, лишь когда около вывески с витым кренделем очутился. Сам не понял, как ноги привели.
Что девица Огневику говорила — слышал. Весь огонь вулкана своему хозяину покорен был, и, когда желание возникало, мог через него увидеть или услышать что нужно. Мрачно хмыкнул, припомнив слова девицы о собственном нраве.
Вывеска булочной на цепях покачивалась, но — вот уж диво — приметил, как из-под закрытых ставней свет пробивается. Сам не зная зачем, подошел ближе и заглянул сквозь неплотно подогнанные деревяшки. Увидел, что внутри чисто и прибрано. Не врала Лисса — любила свое дело.
В тускло освещенном торговом зале с пустыми полками на табурете девица сидела. Худосочная да бледная, светловолосая и вся словно бесцветная. Утирала тонкими, как прутики, руками заплаканное лицо, всхлипывала.
Хозяин вулкана вскинул бровь, только тем и выразив удивление. Это кто же во владениях его невесты хозяйничает?
Ответ на свой вопрос почти сразу получил. Из соседнего зала, заложив руки за спину, вышел сам староста Деян. Редрик его знал. Помнил, как тот юнцом еще правление селением в свои руки взял, да так бойко повел, что жители на него надышаться не могли.
— Будет реветь-то, дочка, домой пошли, — сказал грубовато, хмуря густые брови. — Сидишь тут уже второй день, сырость разводишь, а мать волнуется.
— Покарает Отец-Солнце за такое, батюшка, чувствую, покарает! — всхлипнула девица. — Нельзя так было поступать!
— Молчи! — чуть не зашипел староста, оборачиваясь, будто почувствовав, что за ними наблюдают. Редрик не шелохнулся. — Ради тебя же, неблагодарной, все и сделано.
— Да как ты, батюшка, можешь о том столь спокойно говорить… Стыдно мне-е-е, — проревела девица, размазывая слезы по лицу.
— Стыдно? Ты, Алана, про стыд-то забудь! Лежала б уже бездыханная, коли б о стыде думали. Единственную дочь отдать должны были хозяину вулкана! А ты вон сидишь живехонька! На кого б нас оставила, а? О нас с матерью подумала? Что с нами-то б было? Мы для тебя все делали, а ты нам нашу же любовь и заботу в укор-то и поставила! Тьфу! — в сердцах сплюнул староста. — Вот она — благодарность дочерняя!
Редрик брови свел. Алана. Имя это он запомнил. Вот о какой подруге говорила Лисса. Вот чье место заняла.
Девица вскочила, подошла к старосте, обняла его, спрятала лицо на отцовой груди.
— Ты, батюшка, на меня не сердись. Да только не сплю я вторую ночь. Мне Мелисса снится. Просит о ней не забывать и руки тянет… и зовет… зовет… Жалобно так: «Алана-а-а…», — голос у дочери старосты скакнул вверх, надломился.
— Ну-ну, будет тебе, — похлопал Деян дочь по спине. — То сон только. А что есть сон?
— Что? — пискнула девица.
— Муть ночная. Ерунда. Глупость и выдумка. Будет тебе, Алана. Ну, будет. В селении праздник, а ты все пропускаешь, сидя здесь и пол слезами поливая.
Всхлипнула дочь старосты.
— Да как же праздновать! Сердце у меня болит, батюшка. Мучается Мелисса, страдает… вот и снится мне.