Наставники Лавкрафта (сборник)

Иногда няня рассказывала мне сказки, услышанные от своей прабабушки, которая была очень старой и жила в домике на горе совсем одна, и большинство этих сказок были о холме, где давным-давно люди собирались по ночам, играли во всякие странные игры и делали необыкновенные вещи – так говорила няня, но я не могла понять, – а теперь, говорила она, все, кроме ее прабабушки, забыли обо всем этом и никто не знал, где был этот холм, даже ее прабабушка. Я вспомнила одну из тех странных историй и вздрогнула. Она рассказывала, что люди всегда приходили туда летом, в самую жару, и им надо было много танцевать. Они дожидались темноты, причем деревья, которые там росли, еще сильнее затеняли все вокруг, и люди приходили один за другим с разных сторон по тайному проходу, о котором больше никто не знал. И двое оставались сторожить проход, а те, кто приходил снова, показывали очень необычный жест – няня показала мне его как могла, но сказала, что не может показать его как следует. Приходили самые разные люди, благородные и простолюдины, старики и дети, и даже совсем малыши, которые сидели и смотрели. И когда они приходили, внутри было темно, лишь в одном углу виднелись пылающие угли и вверх поднимался алый дым, сладкий и сильный запах которого заставлял людей смеяться. И так они все заходили внутрь, и когда входил последний – дверь исчезала и никто больше не мог попасть внутрь, даже если и знал, что внутри что-то есть. Однажды один странствующий господин, который ехал издалека, сбился с пути в темноте, и его лошадь завела его вглубь одичалой пустоши, где все было перевернутым, простирались ужасные болота и повсюду были огромные серые камни, и ямы под ногами, и деревья, похожие на виселицы, протягивавшие к нему свои длинные черные руки. И этот странствующий господин очень испугался, и его лошадь начала дрожать с головы до пят – и наконец остановилась и ни в какую не желала тронуться с места. Тогда господин спешился и попытался повести лошадь под уздцы, но она все равно не тронулась с места, вся покрывшись пеной, будто мертвая. Тогда господин продолжил идти один, все дальше углубляясь в одичалую пустошь, пока не пришел в темное место, где он услышал крики, пение и плач, каких прежде никогда не слышал. Все эти звуки были совсем рядом, но он не мог никого найти, и тогда он начал кричать, и пока он кричал, что-то пронеслось позади него – и в одно мгновение его рот был заткнут, руки и ноги связаны, и он потерял сознание. А когда очнулся, оказалось, что он лежит у дороги, именно там, где в самом начале сбился с пути, под мертвым дубом с черным стволом, и лошадь его привязана рядом. Этот господин поехал в город и рассказал там об увиденном, и некоторые люди были удивлены, но другие поняли, что это было. Так что, когда все были внутри, дверь исчезала и никто больше не мог войти. И когда все были внутри, выстроившись в круг, прикасаясь друг к другу, кто-то первым начинал петь во тьме, а кто-то еще грохотать специальным инструментом, и среди ясной ночи люди могли слышать громовые раскаты далеко за дикой пустошью, и те из них, кто полагал, будто знает, что это, чертили защитные знаки на груди, проснувшись в своей постели среди ночи от этого ужасного громкого звука, словно лавина сошла в горах. Шум и пение продолжались долго-долго, и люди, стоя по кругу, раскачивались из стороны в сторону и пели на очень старом языке, который теперь никто не знает, и напев этот звучал странно. Няня сказала, что ее прабабушка, когда была еще совсем маленькой, знала одного человека, кто немного помнил эту песню. Няня пыталась напеть мне ее, и это был столь странный напев, что я вся похолодела, как если бы коснулась мертвеца. Иногда пел мужчина, иногда женщина, и иногда они делали это так хорошо, что два-три человека падали на землю, крича и царапая себя. Пение продолжалось, и люди в круге раскачивались из стороны в сторону долго-долго, пока наконец луна не всходила над местом, которое они звали Толе Деол, освещая их, поющих и раскачивающихся из стороны в сторону, окутанных сладким дымом, исходящим от пылающих углей. Затем они ужинали. Девочка и мальчик подносили им еду: мальчик нес огромную чашу вина, а девочка – хлеб, и люди передавали хлеб и вино по кругу, но на вкус они были совсем не такие, как обычные хлеб и вино, и навсегда меняли вкусивших их. После все они вставали и начинали танцевать, и тайные вещи вынимались из тайников, и они играли в необыкновенные игры, и кружились, кружились, кружились в танце в свете луны, и иногда люди внезапно исчезали – и больше никто никогда не слышал о них и не знал, что с ними происходило. И они снова пили вино, и делали идолов, которым поклонялись, и няня мне однажды показала, как делать идолов, когда на прогулке мы проходили мимо места, где было много влажной глины. Тогда няня спросила, не хочу ли я узнать, как выглядели те вещи, которые делали на холме, и я сказала да. Тогда она заставила меня пообещать, что я никому ни слова об этом не скажу, а если нарушу обещание, то меня бросят в черную яму с мертвецами, и я пообещала, что не скажу, а она трижды повторила то же самое – и я трижды обещала не говорить никому. Она взяла мою деревянную лопатку, накопала глины, сложила ее в мое жестяное ведерко и велела, если мы кого-нибудь встретим, говорить, что я напеку пирогов, когда вернусь домой. Мы прошли еще немного, пока не поравнялись с небольшой рощицей у дороги. Тогда няня остановилась, огляделась по сторонам, заглянула за живую изгородь, за которой простирались поля на другой стороне, а потом велела: «Быстро!», и мы бросились в чащу и пробрались между кустами, пока не ушли достаточно далеко от дороги. Тогда мы уселись под кустом, и я очень хотела узнать, что няня собирается сделать с глиной, но сперва она заставила меня снова пообещать, что я никому не скажу ни слова, встала и осмотрелась сквозь заросли со всех сторон, хотя тропинка, по которой мы пришли, была такой маленькой и заросшей, что мало кто смог бы сюда пройти. И вот мы сели, няня достала из ведерка глину и начала месить ее руками, делать с ней странные вещи и переворачивать. Она спрятала ее под большим листом щавеля на минуту или две, а потом снова достала. Она вставала и садилась, и ходила особым образом вокруг глины, все время тихо напевая какой-то стишок, и лицо ее раскраснелось. Наконец она снова села, взяла глину в руки и начала лепить из нее что-то вроде куклы, но совсем не такую, как те, что были у меня дома. Из одной только влажной глины она сделала самую странную куклу, какую я только видела, и спрятала ее под кустом, чтобы она высохла и затвердела, и все время, пока лепила, она продолжала напевать этот стишок себе под нос, а лицо ее краснело сильнее и сильнее. Мы оставили куклу там, спрятанную в кустах, где никто не смог бы ее найти. А спустя несколько дней мы снова пошли на прогулку, и когда подошли к небольшой темной роще, где кусты подступали к дороге, няня снова заставила меня пообещать все то же самое и так же огляделась по сторонам, и мы пробрались через заросли до того места, где среди зелени был спрятан глиняный человечек. Я так хорошо все это помню, хотя мне тогда было восемь лет, и восемь лет прошло с тех пор. Небо было глубокого фиолетово-синего цвета, и в центре рощи, где мы сидели, росла большая бузина, покрытая цветами, а на другой стороне – заросли таволги, и когда я думаю о том дне, запах бузины и таволги словно наполняет комнату, и, закрыв глаза, я могу увидеть сияющее синее небо с проплывающими по нему белоснежными облачками и сидящую напротив няню, давно уже ушедшую, и она выглядит точь-в-точь как та белая дама из леса. Итак, мы сели, и няня достала глиняную куклу из потайного места, где она была спрятана, и сказала, что мы должны «почтить» ее, – она покажет, что делать, а я должна смотреть, не отводя глаз. Она продела всевозможные странные вещи с глиняным человечком, и я заметила, что она вся обливалась пóтом, хотя мы шли очень медленно, а после она сказала мне «почтить» куклу, и я повторила все то, что делала она, потому что няня нравилась мне, а эта игра была такой необычной. Она сказала, что этот человечек поможет, если кого-то сильно полюбишь, – надо проделать с ним определенные обряды; если кого-то сильно возненавидишь, он тоже поможет, только обряды должны быть другими. Мы играли с ним долго-долго, придумывая всевозможные вещи. Няня сказала, что это ее прабабушка поведала ей о таких фигурках, но то, что мы делаем, никому не вредит, это всего лишь игра. Но история, которую она рассказала, сильно меня напугала, и я вспомнила ее в ту ночь, когда лежала без сна в своей комнате в бледной пустой темноте, размышляя о том, что я видела в тайной роще.