Наставники Лавкрафта (сборник)
– Послушайте, – сказал третий присутствующий, до сих пор хранивший молчание, – вы двое, кажется, совсем завелись. Но мне пора домой. Я и так уже опоздал на свой трамвай, и мне придется идти пешком.
Когда он исчез в туманном раннем утре и бледном свете ламп, Амброуз и Котгрейв, казалось, углубились в обсуждение еще сильнее.
– Вы меня удивляете, – сказал Котгрейв. – Я никогда об этом не думал. Если это действительно так, то все переворачивается с ног на голову. Тогда сущность греха на самом деле…
– В том, чтобы брать небо штурмом, – прервал его Амброуз. – Для меня это лишь попытка попасть в иную, высшую сферу запретным путем. Вы понимаете, почему это встречается столь редко. Действительно, немногие желают проникать в другие сферы, высшие или низшие, разрешенными или запрещенными путями. Люди в большинстве своем вполне довольны той жизнью, которую ведут. Поэтому святых мало, а грешников (в правильном смысле слова) еще меньше; редки и гениальные люди, обладающие качествами и тех и других. Да, в целом, пожалуй, труднее быть великим грешником, чем великим святым.
– Есть что-то глубоко противоестественное в грехе? Это то, что вы имеете в виду?
– Именно. Святость требует столь же сильных, или почти столь же сильных, стараний, но работает в тех направлениях, которые были естественными; это попытка воссоздать экстаз до грехопадения. Но грех есть стремление обрести экстаз и знание, присущие лишь ангелам, и, пытаясь это сделать, человек становится демоном. Я говорил, что простой убийца, таким образом, не грешник; но грешник иногда бывает убийцей. Жиль де Рэ [39] тому пример. Итак, вы видите: хотя и добро, и зло неестественны для современного человека – для человека общественного, цивилизованного существа, – зло противоестественно в гораздо более глубоком смысле, чем добро. Святой пытается вернуть утраченный дар; грешник пытается получить то, что никогда ему не принадлежало. Проще говоря, он повторяет грехопадение.
– Но вы верующий? – уточнил Котгрейв.
– Да, я принадлежу к гонимой Англиканской церкви [40].
– Тогда что насчет текстов, определяющих как грех то, что вы обозначили не более чем тривиальным упущением?
– В них в подобном же предложении упомянуты «колдуны», не так ли? Для меня это задает тон. Вдумайтесь: можете ли вы представить на мгновение, что ложное утверждение, спасающее жизнь невиновному человеку, является грехом? Нет? Очень хорошо. Выходит, эти слова исключают не простого лжеца, а прежде всего «колдунов», которые используют материальную жизнь и присущие ей недостатки как инструменты для достижения своих бесконечно злых целей. И вот что я вам скажу: наши высшие чувства настолько притуплены, мы так пропитаны материализмом, что, вероятно, не распознали бы настоящее зло, если бы столкнулись с ним.
– Но разве мы не должны испытывать определенный ужас – такой же ужас, какой, как вы намекали, мы бы испытали, если бы розовое дерево запело, – от одного лишь присутствия злого человека?
– Должны, будь мы естественны: дети и женщины чувствуют ужас, о котором вы говорите, даже животные ощущают его. Но большинству из нас условности, цивилизация, образование затемнили и оглушили естественный разум. Нет, иногда мы можем узнать зло по его ненависти к добру – не нужно большой проницательности, чтобы догадаться о влиянии, которое совершенно бессознательно продиктовало «Блэквудскую» рецензию на Китса [41], – но это чистая случайность; и, как правило, я подозреваю, что служители Тофета [42] остаются совершенно незамеченными – или, возможно, иногда их принимают за хороших, но заблуждающихся людей.
– Но вы только что употребили слово «бессознательно» в отношении рецензентов Китса. Всегда ли зло бессознательно?
– Всегда. Так и должно быть. Как святость и гениальность в этом и во многом другом; это некое блаженство или экстаз души, сверхъестественная попытка превзойти границы обычного. И так, превосходя их, оно превосходит и понимание, способность замечать то, что ему предшествует. Нет, человек может быть бесконечно злым и даже не подозревать об этом. Но зло в таком конкретном и истинном смысле встречается редко и, думаю, становится все реже.
– Я пытаюсь уложить все это в голове, – сказал Котгрейв. – Из сказанного вами я понял, что истинное зло отличается по своей сути от того, что мы называем злом…
– Именно так. Между ними, без сомнения, есть сходство; такое же сходство, как то, что позволяет нам вполне правомерно использовать такие термины, как «подножие горы» и «ножка стола». И иногда, конечно, оба, так сказать, говорят на одном языке. Грубый шахтер или пудлинговщик [43], неотесанный, неразвитый «человек-тигр», разогревшись квартой-другой сверх своей обычной меры, приходит домой и до смерти забивает свою раздражающую и неблагоразумную жену. Он убийца. И Жиль де Рэ был убийцей.
Но вы видите пропасть, которая разделяет их? Название совпадает в обоих случаях, но значение совершенно различно. Смешение этих двух слов – это вопиющий «Хобсон-Джобсон» [44], или, скажем так, это как если бы предполагалось, что Джаггернаут и аргонавты [45] этимологически чем-то связаны друг с другом. Без сомнения, такое же слабое сходство проходит между всеми «общественными» грехами и настоящими духовными грехами, и в некоторых случаях, может быть, меньшие могут быть «учителями», чтобы вести к большим – из тени к реальности. Если вы хоть немного богослов, вы поймете важность всего этого.
– К сожалению, – заметил Котгрейв, – я очень мало времени посвящал богословию. Действительно, я часто задавался вопросом, на каком основании богословы претендуют на звание служителей Науки Наук для любимых ими исследований – поскольку «богословские» книги, которые я просматривал, всегда казались мне посвященными слабому и очевидному благочестию или царям Израиля и Иудеи. Я не желаю слышать об этих царях.
Амброуз усмехнулся.
– Нам следует избегать богословских дискуссий, – сказал он. – Подозреваю, вы были бы ожесточенным оппонентом. Но возможно, упомянутые вами цари имеют такое же отношение к богословию, как и шахтер-убийца – ко злу.
– Тогда, возвращаясь к нашей основной теме, вы думаете, что грех – это нечто эзотерическое, оккультное?
– Да. Это адское чудо, как святость – божественное. Время от времени грех возносится на столь недосягаемую высоту, что мы совершенно не подозреваем о его существовании; это похоже на ноту большой педальной трубы органа, которая настолько низка, что мы ее не слышим. В других случаях зло может привести к сумасшедшему дому или к еще более странным проблемам. Но вы никогда не должны путать его с простым социальным проступком. Вспомните, как апостол, говоря о «другой стороне», различает «благотворительные действия» и благотворительность. Можно отдать все свое имущество бедным, но все же не иметь милосердия; так же можно избежать всякого преступления и все же остаться грешником.
– Эта логика кажется странной для меня, – сказал Котгрейв, – но, признаюсь, она мне нравится. Полагаю, из ваших посылок можно сделать вывод, что настоящий грешник вполне может показаться наблюдателю достаточно безобидным персонажем?
– Безусловно; ибо истинное зло не имеет ничего общего ни с общественной жизнью, ни с общественными законами – а если и имеет, то только несущественно и случайно. Это одинокая страсть души – или страсть одинокой души, как хотите. Если мы случайно поймем его и осознаем все его значение, то, действительно, оно наполнит нас ужасом и трепетом. Но это чувство сильно отличается от страха и отвращения, с которыми мы относимся к обычному преступнику, – те в значительной степени или полностью основаны на нашей заботе о собственной шкуре или кошельке. Мы ненавидим убийцу, потому что знаем, что должны ненавидеть возможность быть убитыми или лишиться того, кого мы любим. Итак, с «той стороны» мы почитаем святых, но не любим их так, как любим своих друзей. Можете ли вы убедить себя, что вы «наслаждались» бы компанией Святого Павла? Вы думаете, что мы с вами «поладили» бы с сэром Галахадом?