Наставники Лавкрафта (сборник)

Рассуждая вслух, я вдруг смогла уловить все связи и объединить разрозненные фрагменты в цельную картину.
– Они не были хорошими – они просто были не здесь. С ними было легко жить, потому что у них есть своя, отдельная жизнь. Они не мои, не наши. Они принадлежат нежити!
– Квинту и той женщине?
– Квинту и той женщине. И те хотят их забрать.
О, как же внимательно вгляделась теперь бедняжка Гроуз в гуляющих детей!
– Но зачем им это?
– Затем, что им дорого все то зло, которое эти двое вложили в души детей, пока были живы. И возвращаются они затем, чтобы еще крепче ухватить добычу, продолжить свои демонические труды.
– Батюшки! – прошептала экономка. Это простонародное восклицание означало, что мои доказательства приняты – она поняла, что случилось раньше, в темные дни, – а те дни были даже хуже нынешних! Не могло быть лучшего оправдания для меня, чем ее согласие с моим представлением о том, до каких глубин низости могла дойти наша парочка подлецов. Опыт и память, очевидно, заставили Гроуз признать:
– Они точно были негодниками! Но что же они могут сделать теперь?
– Что сделать? – вскрикнула я так громко, что Майлс и Флора на минутку остановились и издали поглядели на нас. – Разве мало делают они сейчас? – добавила я, понизив голос, а дети кивнули нам, улыбнулись и, послав нам воздушные поцелуи, возобновили демонстративную прогулку. Понаблюдав за ними, я договорила: – Они могут уничтожить детей!
Теперь уж моя соратница повернулась ко мне, и невысказанный вопрос в ее глазах заставил меня уточнить:
– Они пока не знают, как это сделать, но очень стараются. Они показываются как бы вдали и вверху, в странных местах, на высоте – на крыше башни или дома, с наружной стороны окон, на дальнем краю водоемов; но в этом кроется их общий умысел – все четверо стремятся сократить расстояние и преодолеть препятствия; и успех искусителей – лишь вопрос времени. Им нужно только и впредь внушать детям тягу к опасности.
– Чтобы приманить деток?
– И чтобы те погибли, пытаясь дотянуться до них! – Миссис Гроуз медленно поднялась со скамьи, и я успокоительно добавила: – Если, конечно, мы им не помешаем!
Стоя передо мной (я по-прежнему сидела), экономка явно пыталась найти решение. Ее взгляд блуждал где-то вдалеке,
– Этому должен помешать их дядя. Он должен забрать деток отсюда.
– И кто же предложит ему заняться этим?
Обернувшись, она одарила меня глупой идеей:
– Вы, мисс.
– Написать ему, что его дом отравлен злом, а его маленькие племянник и племянница обезумели?
– Но если так и есть, мисс?
– И если я тоже не в своем уме, это вы подразумеваете? Он будет в восторге, получив такое известие от гувернантки, которой было настрого велено его не беспокоить!
Гроуз опять задумалась, следя взглядом за детьми.
– Да, беспокойства он не терпит. Наверно, поэтому…
– Негодяи так долго водили его за нос? Несомненно, хотя это было возможно лишь при крайнем его равнодушии. Так или иначе, я не злодейка и не намерена обманывать его.
Вместо ответа моя подруга снова села рядом со мной и сжала мою руку.
– Тогда убедите его приехать к вам!
– Ко мне? – я уставилась на нее, внезапно испугавшись, что она может натворить. – Хозяина?
– Ему следует прибыть сюда – он должен помочь.
Я вскочила и, наверно, показалась ей еще более странной, чем всегда.
– Вы считаете, что я могу послать ему приглашение?
Судя по выражению ее лица, она поняла свою ошибку. Женщина, даже недалекая, всегда поймет другую женщину, и ей представилось то же, что и мне: его насмешки, его шуточки, его презрение ко мне за то, что нарушила свой самоотверженный обет и прибегла к тонким уловкам, чтобы привлечь его внимание к моим жалким прелестям. Гроуз не знала, никто не знал, как я гордилась тем, что служу ему и не нарушаю условий; однако она учла, я думаю, всю серьезность моего предупреждения.
– Если вы настолько потеряете голову, что напишете хозяину вместо меня…
– Да, мисс? – испуганно пролепетала она.
– Я немедленно брошу и его, и вас.
 
Было нетрудно присоединиться к детям, но общаться с ними становилось задачей все более сложной, препятствия множились и требовали от меня чрезмерных усилий. Так продолжалось в течение месяца; в нашей песне возникали новые ноты, и одна из них звучала все пронзительнее – нота иронического умолчания со стороны учеников. Я была уверена тогда, да и сейчас, что это не было игрой моего инфернального воображения: по разным признакам я замечала, что дети в курсе моего затруднительного положения, и это надолго сделало несносным мое существование.
Дело было не в том, что они лукавили, издевались или устраивали вульгарные выходки – эта опасность им не грозила; с другой стороны, объем неназываемого и неприкасаемого разрастался, заслоняя все остальное, и такое обширное умолчание нельзя было бы успешно поддерживать без некоего молчаливого соглашения. Получалось так, что мы то и дело внезапно натыкались на камни, требовавшие остановиться и свернуть с дорожки, ведущей в тупик, и, переглянувшись, мы закрывали, стараясь не хлопать – хотя хлопок обычно выходил громче, чем нам хотелось бы, – теми дверями, которые неосторожно приоткрыли.
Все дороги ведут в Рим, и порой нас поражало то, что почти любые темы урока или беседы обходили запретную территорию. Запретной территорией было все, что касалось возвращения умерших вообще и, в частности, сохранения воспоминаний о друзьях, которых потеряли маленькие дети. Бывали дни, когда я могла бы поклясться, что кто-то из них, украдкой подтолкнув другого локтем, говорил: «Она думает, что у нее сегодня получится, – но она не сможет!»
«Получиться» должно было, например, косвенное упоминание о леди, которая готовила их к занятиям со мной. У детей развилось милое пристрастие – я бы сказала, неутолимый аппетит – к историям из моей жизни, которыми я угощала их снова и снова; они познакомились со всеми событиями, происшествиями, приключениями моими, моих братьев и сестер, нашей собакой и кошкой, со многими эксцентрическими причудами моего отца; я поведала им об обстановке и обустройстве нашего дома, о пересудах деревенских старух. Тем для болтовни имелось достаточно, если расходовать их по одной и, интуитивно предугадав опасность, быстро обходить острые углы. Дети умели искусно задевать струны моей фантазии и памяти; когда я впоследствии обдумывала эти случаи, они, как, пожалуй, ничто другое, явно подтверждали мои подозрения, что за мною украдкой следят. Так или иначе, только о моей жизни, моем прошлом, моих друзьях мы могли беседовать свободно, и такое состояние дел приводило к тому, что иногда дети, без всякой связи с предыдущим разговором, принимались вспоминать уже слышанное. Меня вдруг просили повторить еще раз знаменитую остроту некой Гуди Гослинг или подробнее рассказать о том, какой умный пони был у викария.
XIII
Из-за таких вот и некоторых других коллизий в сложившихся обстоятельствах то, что я называю своими затруднениями, особенно обострилось. Дни, правда, проходили без новых встреч с призраками, и это, казалось, должно было бы как-то успокоить мои нервы. После того краткого столкновения на верхней площадке при втором ночном свидании с женщиной, сидевшей внизу, я не видела ни в доме, ни вне его ничего такого, чего лучше бы не видеть. Много вокруг было углов, за которыми я ожидала наткнуться на Квинта, и много ситуаций, довольно мрачных, могли бы способствовать явлению мисс Джессель.
Лето подошло к концу и прошло; осень окутала Блай и лишила нас многих источников света. Под серым небом усадьба, с ее увядшими гирляндами, оголенными рощами и россыпью мертвых листьев, напоминала театральный зал после спектакля, со смятыми афишками на полу. Не сразу ощутила я, что прозрачность воздуха, звонкость звуков и тишина создают впечатление неуловимого сходства с той средой, в которой я впервые увидела Квинта июньским вечером, под открытым небом, и позже, когда после того, как он заглянул в окно, напрасно искала его в кругу кустарника. Я распознавала знаки, знамения, я различала время и место. Но места пустовали, детей никто не навещал, и я спокойно продолжала поиск; если можно назвать спокойной молодую женщину, чья чувствительность удивительным образом не уменьшилась, а обострилась.