Наставники Лавкрафта (сборник)

– Вы хотите сказать, что это посторонний?
– О, именно так!
– И вы мне ничего не сказали?
– Нет. У меня были причины. Но теперь, когда вы сами догадались…
Этот выпад Гроуз выдержала с округлившимися глазами.
– Да я не догадывалась! – сказала она простодушно. – Куда мне, ежели вы представления не имеете?
– Ни малейшего.
– Вы его видели только на башне?
– И вот только что на этом месте.
– Что же он делал-то на башне? – Гроуз снова огляделась.
– Просто стоял и смотрел на меня сверху.
Экономка на минутку задумалась.
– Это был джентльмен?
– Нет, – мне задумываться не нужно было. Она уставилась на меня, удивленная еще сильнее. – Нет.
– Значит, никто из наших? Никто из деревенских?
– Никто, никто. Вам я не говорила, но сама проверила.
Она вздохнула с облегчением, и это было, как ни странно, к лучшему. Правда, это было еще не все.
– Но ежели он не джентльмен…
– То что он собой представляет? Он – кошмар.
– Кошмар?
– Он… Господи, помоги мне, я не знаю, что это!
Гроуз огляделась в третий раз, всматриваясь в туманную дымку, затем, собравшись с духом, резко переменила тему:
– Нам пора уже быть в церкви.
– О, я не в состоянии сейчас идти в церковь!
– Разве это не пойдет вам на пользу?
– Это не пойдет на пользу им! – Я кивком указала на дом.
– Вы о детях?
– Я не могу сейчас их оставить.
– Вы боитесь?..
– Я боюсь его, – откровенно призналась я.
Широкое лицо Гроуз впервые отразило отдаленные проблески угрызений совести; я как-то уловила, что у нее забрезжила мысль, не внушенная ранее мною и потому пока неясная мне. Сейчас я припоминаю, что сразу надумала выведать у нее это что-то, видимо связанное с ее явным желанием узнать побольше.
– Когда это было… на башне?
– Примерно в середине месяца. И в тот же час.
– Было уже почти темно, – пробормотала Гроуз.
– О нет, отнюдь. Я видела его так же ясно, как вас.
– Но как же он попал туда?
– И как оттуда вышел? – засмеялась я. – У меня не было возможности спросить у него! А сегодня вечером, как видите, он не сумел пройти внутрь.
– Он только подглядывает?
– Надеюсь, что этим и ограничится! – Я отняла свою руку, и экономка слегка отодвинулась. Я немного выждала и произнесла: – Вы идите в церковь. До свиданья. Я должна посторожить.
Она медленно обернулась ко мне.
– Вы за них боитесь?
Мы обменялись еще одним долгим взглядом.
– А вы нет?
Вместо ответа она подошла к окну и на минуту прильнула лицом к стеклу.
– Вы сейчас видите то, что мог видеть он, – заметила я.
Она не пошевелилась.
– Как долго он простоял здесь?
– Пока я не вышла, чтобы встретиться с ним.
Гроуз наконец обернулась, и выражение ее лица стало иным.
– А я бы не смогла выйти…
– Да и я бы тоже! – снова засмеялась я. – Но вышла. Ведь это мой долг.
– И мой также, – ответила она и добавила: – На кого он похож?
– Я была бы рада рассказать вам, но… Но он не похож ни на кого.
– Ни на кого? – отозвалась она.
– Он не носит шляпы, – видя по лицу Гроуз, что уже одна эта деталь, видимо, знакомой картины, заставила ее насторожиться, я стала добавлять мазок за мазком. – У него рыжие волосы, ярко-рыжие и курчавые, лицо бледное, удлиненное, с прямыми, правильными чертами, и маленькие, скорее забавные, бакенбарды, тоже рыжие. Брови у него более темные, выгнутые дугой и кажутся очень подвижными. Взгляд острый, странный, ужасный; но глаза, насколько я помню, небольшие и как бы застывшие. Рот широкий, губы тонкие, и он гладко выбрит, если не считать бакенбард. Вообще мне показалось, что он похож на актера.
– На актера! – вот уж на кого в тот момент миссис Гроуз была не похожа совсем.
– Я актеров не видала, но они, наверно, таковы. Он высокий, подвижный, осанистый, – продолжала я, – но не джентльмен, нет-нет, никак!
Лицо моей соратницы бледнело по мере того, как я все это выкладывала, глаза округлялись все сильнее, и даже рот приоткрылся.
– Джентльмен? – ахнула она недоуменно, сбитая с толку. – Он – джентльмен?
– Вы, кажется, с ним знакомы?
 
Она явно пыталась как-то сдержаться.
– А он действительно красивый?
– Весьма! – воскликнула я, поняв, как можно ей помочь.
– А одежда?..
– С чужого плеча. Приличная, но шито не на него.
У экономки вырвался сдавленный утвердительный стон:
– Это вещи хозяина!
– Итак, вы все-таки его знаете?
Она замялась лишь на миг.
– Квинт! – выкрикнула она.
– Кто такой Квинт?
– Питер Квинт – личный слуга хозяина, камердинером был, когда он здесь жил!
– Когда хозяин жил здесь?
Все еще едва дыша, но стараясь мне угодить, она наконец выразилась точнее:
– Он шляп никогда не носил, зато… ну, понимаете, в гардеробе недосчитались нескольких жилетов. Они оба были здесь, в прошлом году. Потом хозяин уехал, а Квинт остался один.
Чуточку помолчав, я уточнила:
– Один?
– Один с нами, – затем другим, глухим тоном она добавила: – На хозяйстве.
– И что же с ним стало?
Она медлила с ответом так долго, что это меня заинтриговало еще сильнее.
– Его тут уже нет тоже, – выговорила она наконец.
– Куда-то уехал?
Лицо ее приняло неописуемое выражение.
– Бог знает куда! Он умер.
– Умер? – я почти выкрикнула это слово.
Гроуз постаралась выпрямиться, придала своей позе уверенность, чтобы соответствовать раскрываемой тайне.
– Да. Мистер Квинт умер.
VI
Конечно, кроме этого случая потребовалось еще время на то, чтобы мы обе освоились с условиями, в которых нам нужно было теперь как-то жить, – с моей ужасной склонностью к впечатлениям того рода, с ярким примером которых я столкнулась, и со знанием моей соратницы об этой склонности, знанием, состоящим из равных долей ужаса и сочувствия. Происшествие на целый час повергло меня в прострацию, но позже тем вечером мы обе, вместо посещения церковной службы, провели свою службу, мессу слез и клятв, молитв и обетов, завершившую ряд взаимных сомнений и обещаний, высказанных, как только мы вдвоем укрылись в классной комнате и заперли дверь, чтобы разобраться с бедой. В результате разбирательства было решено попросту свести ситуацию до наименее жесткого уровня – элементарного недоразумения. Гроуз сама не видела ничего, ни тени от тени, и никто в доме кроме самой гувернантки не ведал о трудном положении гувернантки; однако экономка признала, не отрицая напрямую мое здравомыслие, правдивость моего рассказа и в конце концов одарила меня такой нежностью, слитой с ужасом, таким признанием моих более чем сомнительных прав, что это навсегда осталось в моей памяти как прекраснейшее проявление человеческого милосердия.
Итак, в ту ночь мы уговорились, что попробуем сообща поддержать порядок; и хотя Гроуз не вошла в число свидетелей, я не могла с уверенностью судить, мне или ей досталась самая тяжкая часть бремени. Я думаю, что в тот час, да и впоследствии, я знала, что смогу обеспечить безопасность моих учеников; но мне потребовалось время, чтобы полностью убедиться, на что готова пойти моя честная союзница ради выполнения такого сомнительного договора. Я была странной напарницей для нее, как и она для меня; но, прослеживая пройденный нами путь, я вижу, какую прочную общую опору мы должны были найти в единственной идее, которая, если повезет, могла упрочить наш союз. Именно эта идея позволила мне, так сказать, сдвинуться с места и выйти из камеры моего ужаса. Выйдя во двор, я хотя бы смогла глотнуть свежего воздуха, и там Гроуз могла присоединиться ко мне. Прекрасно помню доныне, каким образом я обрела силу, прежде чем мы расстались на ночь. Перед тем мы снова и снова перебирали подробности моего видения.
– Он искал кого-то другого, вы говорите – не вас?
– Он искал маленького Майлса, – моя проницательность теперь стала беспредельной. – Вот кого он высматривал.