Наставники Лавкрафта (сборник)
В ясные дни она поднималась на гору Дакейяма со своим мальчиком на спине. Эти прогулки доставляли ему большое удовольствие; он жадно вслушивался и всматривался во все, что происходило вокруг него. Дорога постепенно поднималась в гору, шла чрез леса и рощицы, по цветущим лугам, между утесами, где в цветах жили сказки, а в старых деревьях ютились духи. Раздавался крик диких голубей: «коруп-коруп», и страстно нежное воркование ручных: «о-вао, о-вао». А цикады трещали, жужжали и пели…
Кто с тоской ожидает возвращения издалека любимого человека, тот идет на гору Дакейяма, с вершины которой открывается вид на несколько провинций. На этой вершине – камень, величиной и формой напоминающий человека; множество камешков разбросаны вокруг него и на нем. А рядом – синтоистский храм, посвященный духу некой принцессы. Она с тоской смотрела вдаль с этой вершины, ожидая далекого возлюбленного; но тот не вернулся, и с горя она умерла, навеки окаменев. Народ же на этом месте воздвигнул храм; в нем до сих пор молятся о счастливом возвращении с чужбины близких людей. Уходя, каждый молельщик берет с собою камешек; когда же желанный вернется, камешек нужно положить на прежнее место, вместе с несколькими новыми, в знак памяти и благодарности.
Когда О-Тойо возвращалась с такой прогулки домой, густые сумерки уже спускались на землю, окутывая город и рисовые поля; путь был далек, и шла она медленным шагом. Сверху ее путь освещали звезды, а снизу – светлячки. Когда на небе показалась луна, О-Тойо пела детскую песенку:
Ноно-сан, луна златая,сколько времени тебе?«Тринадцать, тринадцать и девять мне дней!»Как ты молода еще!Потому и опоясанаты красивым красным кушаком.Отдай его лошадке! —«Нет, не отдам!»Отдай его коровке! —«Нет, не отдам!»А с серых необъятных полей поднимался и улетал в синий мрак ночи невидимый хор, будто голос самой матери земли; то лягушки заливались, а О-Тойо говорила ребенку: «Слышишь лягушек? Они кричат “Мэ Кайюи, Мэ Кайюи, – глаза мои смыкаются, я спать хочу!”» То были счастливые и светлые дни!
Но роковые силы, по законам, для нас, смертных, вечно неразгаданным, повергли ее внезапно в великое горе.
Она узнала, что добрый супруг, о возвращении которого она так часто молилась, никогда не вернется, что он снова стал прахом, из которого создано все земное. Вскоре и мальчик ее заснул сном непробудным, перед которым бессильна даже мудрость китайских врачей.
Редкие мучительные вспышки сознания рассеивали мрак, царивший в ее душе, – мрак беспамятства, в который сострадательные боги погружают души людские.
Все проходит. Мрак рассеялся. Она вдруг очутилась во власти злого врага: во власти воспоминания. В присутствии других она могла улыбаться, могла быть спокойной и ясной, как в прежние дни; но оставшись одна, она теряла всю силу. Она разбиралась в игрушках, раскладывала перед собой на циновке детские платьица, ласкала их, шепотом разговаривала с ними, тихо улыбаясь. Но улыбка всегда переходила в громкое судорожное рыдание; она бросалась на пол, билась головой о землю и забрасывала богов безумными вопросами.
Тогда она решила искать утешения в таинственном обряде, известном в народе под именем «Торитсу-Банаши» – заклинание мертвых. Отчего не вызвать мальчика, хотя бы на мгновение?! Ради любимой матери душа его радостно примет страдание, сопряженное с возвращением в мир живых.
Чтобы вызвать умерших из царства теней, надо пойти к буддийскому или синтоистскому жрецу, знакомому с обрядом заклинания, и передать ему «ихаи» – дощечку с именем умершего.
Производятся очистительные церемонии, перед «ихаи» зажигают свечи и курение, читают молитвы или отрывки из сутр, приносят жертвы цветами и рисом, но только сырым.
Окончив церемонии, жрец берет левой рукой дугообразный инструмент, правой ударяет в него, громко произнося имя умершего и слова: «Китацо-йо, Китацо-йо! Я пришел, я пришел».
Но постепенно голос заклинателя странно меняется и переходит в голос умершего, дух которого вселился в жреца.
Дух быстро отвечает на вопросы, беспрестанно восклицая: «Спеши, спеши, мучительно мое возвращение из царства теней, я не могу долго здесь оставаться».
По окончании беседы дух отлетает, а жрец падает на пол без чувств.
Но вызывать умерших нехорошо – им этим вредишь: возвращаясь в царство теней, они должны занимать места ниже покинутых.
Теперь эти обряды запрещены законом. Когда-то они утешали скорбящих, но закон справедлив, потому что находились люди, злоупотреблявшие им, глумившиеся над божественным в человеке.
Однажды ночью в одиноком маленьком храме на окраине города О-Тойо стояла на коленях перед «ихаи» своего мальчика н вслушивалась в таинственное заклинание. И вдруг из уст жреца заговорил голос родной, самый дорогой и близкий ей; но голосок был тоненький, тихий, как вздох ветерка: «Спрашивай, мама, скорее, скорее, – молвил он, – передо мною далекий, темный путь; я должен скоро уйти».
Мать с трепетом вопрошала:
– За что я томлюсь и страдаю в тоске по тебе? Где справедливость богов?
– Не тоскуй так по мне, мама, – раздалось в ответ. – Я умер, чтобы избавить от смерти тебя: то был год болезней и печали; я знал, что тебе суждено умереть, но боги вняли моей молитве, – мне дано было умереть за тебя. О мама, не плачь! Горевать по умершим не надо. Безмолвный, безгласный путь ведет их через потоки слез; но от слез матерей поток растет и бушует, и не может душа достигнуть дальнего берега, а тревожно носится взад и вперед. И поэтому, мама, прошу тебя: брось печаль; только изредка давай мне водицы…
С той поры она перестала плакать. Спокойно, безмолвно, как в прежние дни, она исполняла смиренные дочерние обязанности.
Время шло, и отец начал думать о втором замужестве для нее.
– Было бы счастьем для нашей дочери и для нас, – сказал он жене, – если бы у нее родился еще сын.
Но мать была проницательнее и ответила мужу:
– Она перестала страдать; о вторичном браке не может быть и речи: она превратилась в ребенка – без забот и без греха.
И правда, она перестала страдать. В ней стала проявляться странная привязанность ко всему маленькому. Сначала ей показалась велика ее постель; может быть, это было ощущение пустоты, потому что умер ребенок. А потом и все остальное начало казаться ей слишком большим: дом, комнаты, ниша с большими цветочными вазами и даже кухонная посуда. Рис она пожелала есть маленькими детскими палочками из крошечных мисочек. Этим невинным затеям никто не мешал, а других причуд у нее не было.
Часто родители толковали между собою о ней.
– Тяжело будет дочери нашей, – говорил отец, – жить с чужими людьми; мы же так стары, что скоро придется расстаться с ней. Лучше всего ей стать монахиней; мы построим ей маленький храм.
На следующий день мать спросила О-Тойо:
– Не хочешь ли стать святой монахиней и жить в маленьком-маленьком храме с крошечным алтариком и миниатюрными изображениями Будды? Мы всегда оставались бы вблизи тебя. Если ты согласна, то мы попросим жреца научить тебя сутрам.
О-Тойо с радостью согласилась и просила сделать ей маленькое монашеское платьице.
Но добрая мать возразила:
– У хорошей монахини все может быть мало, за исключением одеяния. Платье ее должно быть широко и длинно – так повелевает Будда, наш Учитель.
Тогда О-Тойо согласилась одеться, как другие монахини.
В пустой ограде, где некогда стоял большой храм Амиды-йи, построили маленькую монашескую обитель и посвятили Амиде Ниорайю и другим Буддам.
Обитель украсили маленьким алтариком и миниатюрной утварью. На крошечном пюпитре лежал изящный экземпляр сутры, вокруг стояли ширмочки, висели колокольчики и какемоно.