Ледяная оттепель
И обретенной полусвободы ради и понимания, что жив, ты пока нужен, готовы они были за Хозяина любому глотки рвать, как хорошо натасканные на кровь псы. Да и Хозяин был у них «в авторитете», потому как войну выиграл, какой Россия, да и мир, не знали – с его именем они на пулеметы грудью перли. А то, что их после под статью подвели, так это не Он, а шваль гэбэшная расстаралась – шавки краснопогонные. Да и чего не бывает, когда лес рубят – там такие стволы валили, что не им, щепкам, чета. Только хоть и с перегибами, а страну Он поднял и после войны отстроил чуть ли не с нуля. Такому не в лом послужить. Только не довелось… Не воспользовался их услугами Хозяин, не смог, не успел, потому как их Лаврентий под себя подмял, Самого – переиграв. А потом товарищ Сталин умер, сам ли или ему помогли – не суть важно. И Лаврентий не зажился, под Хруща угодив. Остались они без Хозяина и значит, без защиты, и чтобы выжить, пришлось на поклон к новому царьку идти, хоть и не шибко они его любили. Ну да делать нечего…
Поздравления, некрологи, предложения – ничего. Или Хрущ передумал и в их услугах не нуждается? Но тогда их давно должны были за кадык ухватить. Странно это.
Петр Семенович отложил газету.
– Что пишут? – шутейно поинтересовался Абвер. Хотя глазки его не смеялись, напряженными глаза были.
– Ничего особенного – надои, плавки, трактора. Опять гидра империализма голову поднимает, опять негров линчуют.
– Понятно.
Все им понятно, не первый год замужем…
– Ладно, подождем, когда надои подрастут.
– Подождем…
Глава 3
Никита Сергеевич пребывал в растерянности. Потому что звоночек… Из партийного Архива, где какой-то типчик в очках запросил документы по украинским делам… А там, на списках, его росписи. Не одна. И списков немало. Перегнул он тогда палку, троцкистов изводя и возмущаясь, что Украина семнадцать-восемнадцать тысяч к высшей мере ежемесячно приговаривает, а Москва не больше двух-трех тысяч утверждает, на что Коба на его письме собственноручно начеркал – «Уймись, дурак!». И теперь эти списки, кто-то поднять может. Кто? Вернее, тут вопрос нужно ставить иначе – кто его в архив послал, кто из сподвижников под него роет?
И что делать? Архивы он, допустим, подчистит, но кого-то из их руководства придется сместить, на их место своих людей поставив. Хотя там работы край непочатый!.. Да и самих Архивов, если вместе с Украинскими считать – десятки. Задачка. Тут надо целую команду сформировать, только под каким соусом все это подать – не скажешь же – «Я там кучу народа пострелял и в лагеря отправил, так вы те Дела и страницы уничтожьте». Не выйдет так, в лоб, слушок пойдет – на каждый роток платок не накинешь. Придется какую-то легенду сочинять и выборку больше делать – например, по всем делам, ради… например, пересмотра и реабилитации невинно пострадавших. А уже потом все их в кучу собрав, проредить с помощью верных людей. Может и самому покопаться придется, в таких делах доверять всем на сто процентов нельзя. Ну и, для пущей надежности прикрыть доступы грифом «Совершенно секретно». Да, пожалуй, так. Запечатать под сургуч, положить на дальние полки, а потом потихоньку вымарывать.
Ну это ладно, это бумажки, которые молча в папочках лежат. А что с людишками делать, которые при нем были и много чего рассказать могут? Им языки сургучной печатью не прижечь.
Никита Сергеевич встал и беспокойно зашагал по кабинету.
Если кто-то в Архив сунулся, то и к ним может заявиться – зацепит, потянет ниточку, наковыряет дерьма, а после тот горшок ему на голову выльет. Бумажки что, всегда можно бюрократией прикрыться – мол пришлось, потому что должность, иначе самого бы. А как с рассказами быть, когда он лично присутствовал? Черт его дернул посмотреть, как его приятели троцкисты умирают. Это дело иное, туда его никто силком не тащил. Да и не раз такое было. И на допросах он сидел, где обвиняемым мужское достоинство каблуками давили. Приятного мало, не любитель он таких зрелищ, но надо было лично убедиться, что они лишнего не сболтнут. Тогда неприкасаемых не было – указал бы кто на него, и тут же на нары сволокли, а после на Лубянку. А там разговор короткий. Вот он и присутствовал, показания подчищая – тут ведь как напишешь – можно так, а можно иначе. Порой сам допрос вел, с мысли подследственных сбивая, случалось, что и кулаком в зубы, чтобы опасное словцо из пока еще целого рта не вылетело. Или тихим уговором и обещаниями – мол не бойся, выручу по дружбе, если за собой не потянешь. Этих он первыми в расстрельные списки вписывал, концы рубя. И на ликвидациях присутствовал, чтобы они в последний момент чего-нибудь не сболтнули, на пересмотр рассчитывая. До конца он им надежду давал, какие-то бумажки в руках теребя – может быть отсрочку или вообще помилование. Смотрели они на те бумажки неотрывно, аж глаза из орбит вылазили. А потом пуля в затылок и все. Точка! Он после такого дома до потери сознания напивался, чтобы вычеркнуть, забыть… Потому что не маньяк, а просто свою шкуру спасал, чтобы вместе с ними на край рва не встать. А все равно тяжело, когда бывшего приятеля…
Много чего было, что следователи и ликвидаторы наблюдали, все про него понимая, отчего он их коньяком потчевал и квартиры раздавал. Эти тоже могут язычки развязать. Сколько их…
А сколько?
Никита Сергеевич взял бумагу и задумался. Сотни, да нет тысячи образов крутились у него в голове – немало он должностей поменял, немало кто с ним работал. Всех даже по именам не упомнишь – может только по лицам. Кого-то Ягода с Ежовым подчистили, потом Берия – спасибо им, но многие остались. Надо вспомнить… Надо рассортировать по степени опасности, по тому, кто больше знает, кто присутствовал. Кто что-то от кого-то слышал, не в счет – мало ли кто про что болтает. Особо опасны те, что не поодиночке, которые вместе присутствовали и могут показания против него дать, и, если их сличить… И еще те, что ямы миновали, в лагеря попав, и там выжить умудрились. Сколько их? Надо по лагерям пройтись, списки уточняя. Опять-таки под видом пересмотра дел. Но вначале имена, чтобы вслепую не шарить.
Никита Сергеевич быстро начеркал десяток фамилий. Но, вдруг, остановился.
Ладно, фамилии будут, кого-то, пусть не всех, можно будет найти. А дальше что? В архивы к делам сдать? Или поговорить по душам, покаяться, работу предложить? Может быть… Кто-то согласится. Но вряд ли все. Иные лично на него зуб имеют, зная, что он их в лагеря спровадил. Эти, обиженные, могут на уговоры не поддаться. Что с ними делать?
Ткнул с досады карандашом в лист бумаги, да так, что тот сломался. Глянул на обломки.
А может и так. Хорошо бы так! Есть человек – есть проблема, нет человека… Своя рубашка ближе к телу. Да и не велик грех… Кому они нынче, с переломанными лагерями судьбами, больные и озлобленные нужны? Бесполезны они для страны и созидания. Даже для семей, которые их забыли и в новой жизни живут, которую они разрушить могут. Ни людям, ни стране их жизнь не нужна. Отработка они, шлак. А он нынче много чего хорошего сделать может, старые грехи закрывая. Кому польза от того, что его, их стараниями, скинут. Да и потом выбор у них будет – вместе с ним или против него. Сами будут свою судьбу решать, не он.
Так?
Пожалуй, что так. И хватит тут соплями исходить – не о них и не о себе думать надо – о стране! Он ей теперь стократ важнее, потому что все бразды в его руках. Сталин вон тоже одних к стенке прислонял, а других, за те же прегрешения во главу КБ ставил, оборонку крепить. Такая логика – малым ради большого жертвовать. Так было и будет. Петр Первый уж как Россию через колено ломал, сколько душ невинных извел, сколько родов боярских да крестьянских перечеркнул, кровью страну залив от края до края, а теперь в почете и всё ему простили. Книги пишут, фильмы снимают. Не может Государь политику целой страны ломать из-за судьбы конкретного человека, хоть даже сотни или тысячи. Не принадлежит он себе, не может позволить мыслить мелкими категориями. Сегодня десяток пожалеешь, завтра миллионы слезами умоются и станешь ты для них плох. Николашка мягкий, как мякина был, любых острых углов избегал. Коба с теми революционерами и предателями, что за его спиной заговоры чинили, не чикался бы – сволок в подвалы и шлепнул сотни три для острастки, и не случилось бы никакой революции. А Николашка их в ссылки отправлял, на крестьянских харчах здоровье поправлять и доигрался. А в историю тем не менее вошел как «кровавый». Парадокс. Нет у Государей людей, есть проблемы, которые они должны, обязаны решать. И точка!