Современный французский детективный роман

Равинель дернул дверь. Заперта на ключ. Это его почему-то разочаровало. Чего же он ждал? По правде говоря, он уже ничего не ждал. Он хотел тишины и покоя, хотел забыться. Войдя в комнату, он проглотил таблетку, поднялся в спальню, заперся, положил револьвер на ночной столик и, не раздеваясь, повалился на кровать. И тут же погрузился в тяжелый сон.
  
VI
 
Равинель проснулся около пяти. Все тело ныло, в желудке — тяжесть, лицо отекло, ладони вспотели. Но когда он спросил себя: «Что же случилось с трупом?» — то немедленно сам себе четко и определенно ответил: «Труп украли». И Равинель сразу как-то успокоился. Он встал, тщательно умылся холодной водой, неторопливо побрился. Его украли, черт подери! Дело приняло очень серьезный оборот, но с вором еще можно поладить. Достаточно назначить цену.
Он окончательно проснулся. Вот он снова в своей спальне, среди знакомых вещей. Жизнь продолжается. Ноги уже не подкашиваются. Да, он дома, в привычной, совсем не таинственной обстановке. Спокойно, минутку — надо во всем разобраться. Труп украли, это ясно… И вор где-то недалеко.
Однако чем больше он раздумывал, тем сильнее одолевали его сомнения. Украсть труп? Но зачем? Идти на такой риск! Он хорошо знал своих ближайших соседей. Справа живет Биго — железнодорожник лет пятидесяти, добродушный и бесцветный малый. Работа, сад, карты. Никогда не повышает голоса. Чтобы Бито спрятал труп! Смешно! У его жены язва желудка, в чем только душа держится!.. Слева Понятовский — он работает счетоводом на мебельной фабрике, развелся с женой, дома почти не бывает. Поговаривают даже, что он собирается продать свой дом… Впрочем, ни Биго, ни счетовод не могли быть свидетелями сцены в прачечной. Ну, а если они обнаружили труп уже позже? Да, но с их участков нет выхода к ручью. Может, прошли пустырями или лугом. Но зачем же им труп, раз они понятия не имеют обо всем происшедшем?.. Ведь кражу можно объяснить только одним — намерением последующего шантажа. Но про страховой полис никто не знает. Так, ладно… Какой же им смысл шантажировать коммивояжера? Всем известно, что Равинель честно зарабатывает себе на жизнь — и не больше… Правда, некоторые шантажисты довольствуются малым. Небольшой рентой. И тем не менее. Не говоря уж об опасности. Интересно, всякий ли способен похитить труп? У него, Равинеля, наверняка не хватило бы духу.
Он перебирал в уме все эти доводы и никак не мог ничего понять. Его опять охватило чувство полнейшего бессилия. Нет, труп не украли. Но трупа нет. Значит, украли… Хм… нет никакого смысла его похищать. Равинель почувствовал легкую боль в левом виске и потер себе лоб. Не заболеть бы! Он не может, он не имеет права на это… Но что же делать, господи, что делать?
Мучась одиночеством, он метался по комнате. У него не было даже сил расправить смятое покрывало на постели, прочистить раковину с застоявшейся мутной водой, поднять с пола пустую бутылку. Он просто затолкнул ее ногой под шкаф. Взяв револьвер, он спустился по лестнице. Куда идти? К кому обратиться?
В небе протянулись длинные розовые полосы, вдали послышался гул самолета. Вечер, простой и необычный, наполнял его сердце горем, злобой, сожалениями. Такой же вечер был, когда они впервые встретились с Мирей на набережной Августинцев. Около площади Сен-Мишель. Он рылся тогда на лотке у букиниста. Рядом листала книгу она… Вокруг загорались огни, свистел у моста регулировщик. Какое идиотство — бередить все это в памяти.
Равинель спустился к прачечной. Ручеек чуть поплескивал у водослива, переливаясь рыжеватыми бликами. С другого берега донеслось блеяние козы. Равинель вздрогнул. Коза почтальона… Каждое утро дочка почтальона приводила козу на луг и привязывала ее на длинной веревке к колышку. Каждый вечер приходила за ней. А вдруг?..
Почтальон — вдовец. Девчушку звали Генриеттой. Она была совсем забитая, глупенькая и чаще всего сидела дома, стряпала, хлопотала по хозяйству… И неплохо управлялась для своих двенадцати лет.
 
— Я хотел у вас кое-что узнать, мадемуазель.
Сроду ее так не называли. От испуга она даже не впустила Равинеля в дом, а он, смущенный, задыхающийся, стоял перед ней и не знал, с чего начать.
— Это вы отвели сегодня утром козу на луг?
Девочка покраснела, сразу встревожилась — уж не провинилась ли она в чем?
— Я живу напротив… «Веселый уголок»… И маленькая прачечная тоже моя…
Она немного косила, и он пристально вглядывался то в один, то в другой ее глаз, пытаясь понять, не лжет ли она.
— Жена моя повесила сушить носовые платки… Должно быть, их унесло ветром.
Нелепый, смешной предлог, но он так устал, что не смог придумать ничего удачней.
— Сегодня утром… Вы ничего не заметили перед прачечной?
У нее было длинное узкое лицо, обрамленное двумя аккуратными косами. Два передних зуба сильно выдавались. Равинель смутно почувствовал что-то трогательное в этой встрече.
— Вы привязываете козу у самого ручья, верно? Вам никогда не приходит в голову взглянуть на тот берег?
— Почему же…
— Так вот, постарайтесь вспомнить. Сегодня утром…
— Нет… Я ничего не видела.
— В котором часу вы пришли с козой на луг?
— Не знаю.
В глубине коридора что-то затрещало. Девочка покраснела еще сильней и, затеребив передник, сказала:
— Суп закипел… Можно, я пойду погляжу?
— Конечно… Бегите, бегите.
Она убежала, а он, чтобы его не заметили соседи, юркнул в коридор. Отсюда ему был виден угол кухни, полотенца, развешанные на веревках. Пожалуй, лучше уйти. Не очень-то красиво учинять допрос девчонке.
— Так и есть, суп… — сказала Генриетта. — Выкипел…
— Сильно?
— Нет, не очень… Может, папа не заметит.
У нее были сплюснутые ноздри. И веснушки на носу, как у Мирей.
— А он ругается? — спросил Равинель.
И тут же пожалел о своих словах, поняв, что девочка за свои двенадцать лет достаточно натерпелась.
— В котором часу вы встаете?
Она нахмурилась, подергала себя за косы. Наверное, соображала, как ответить.
— Вы встаете еще затемно?
— Да.— и сразу же отводите козу на луг?
— Да.
— А вы-то сами разве не гуляете по лугу?
— Нет.
— Почему?
Она обтерла губы ладошкой и, отвернувшись, пробормотала что-то невнятное.
— А?
— Боюсь.
В двенадцать лет его тоже пугала дорога в школу. Утренняя мгла, моросящий дождик, узкие грязные улицы, ведущие к монастырю, бесконечные мусорные ящики… Ему всегда казалось, что следом за ним кто-то вдет… А что если бы ему пришлось отводить в поле козу? Он смотрел на сморщенное личико девочки, источенное сомнением и страхом. И вдруг увидел маленького Равинеля, того незнакомца, о котором он никогда и никому не рассказывал и о котором не любил думать, но кто все же постоянно сопровождал его, словно молчаливый свидетель. А если бы тот вдруг увидел, как что-то плавает в воде?..
— На лугу никого не было?
— Нет… Кажется, нет.
— А в прачечной… Вы никого не видели?
— Нет.
Он отыскал в кармане десятифранковую монету, сунул ее в руку девочки.
— Это вам.
— Он у меня отберет.
— Не отберет. Найдите надежное местечко и спрячьте ее там.
Она задумчиво тряхнула головой и как бы с сомнением сжала пальцы.
— Я навещу вас еще разок, — пообещал Равинель.
Надо было уйти непременно на добром слове, оставить приятное впечатление, сделать так, будто ни козы, ни прачечной и в помине не было.
На пороге Равинель столкнулся с почтальоном — сухопарым человечком, согнувшимся под тяжестью своей пузатой сумки.
— Привет, начальник… Вы хотели меня видеть? — прищурился почтальон. — Не иначе как по поводу вашей пневматички.
— Нет. Я… Я жду заказное письмо… Вы говорите, пневматички?
Почтальон поглядывал на него из-под фуражки со сломанным козырьком.
— Да. Я звонил, но мне никто не открыл. И я бросил ее в ящик. Что, вашей половины дома нет?
— Она в Париже.