Современный французский детективный роман
Парандон, казалось, вовсе не держался настороже, не опасался ловушки. Он внимательно слушал и, видимо, удивлялся, что Мегрэ придает значение таким подробностям.
— Тот, кто ее убил, знал, что этот нож лежит на столе, иначе он захватил бы с собой оружие.
— А откуда вы знаете, что он не был вооружен и что он не переменил намерения уже на месте?
— Мадемуазель Ваг видела, как он взял нож, и не испугалась, не вскочила с места… Она продолжала работать, хотя убийца стоял у нее за спиной.
Парандон раздумывал, мысленно воспроизводя описанную комиссаром сцену; ему помогало в этом точное мышление опытного юриста.
Теперь в нем не осталось никакой вялости. Пусть недомерок — раз уж повелось насмехаться над людьми, не вышедшими ростом, но человек недюжинного ума.
— Боюсь, что вам все же придется арестовать меня к концу дня, — вдруг заявил он.
В его словах не было никакой иронии. Просто человек взвесил все «за» и «против» и пришел к определенному выводу.
— Да, это даст возможность моему защитнику прибегнуть к статье шестьдесят четвертой, — добавил он на этот раз с нескрываемым сарказмом.
Мегрэ снова растерялся. И его растерянность еще усилилась, когда открылась дверь, ведущая в большую гостиную, и на пороге появилась мадам Парандон — непричесанная и ненакрашенная и в том же голубом пеньюаре, что и вчера. Она держалась очень прямо, но тем не менее выглядела гораздо старше своих лет.
— Простите за беспокойство.
Она говорила так, словно у них в квартире ничего не случилось.
— Я полагаю, комиссар, что вы не дадите мне поговорить с мужем наедине? Правда, это с нами не часто бывает, но, принимая во внимание обстоятельства…
— В данный момент я могу разрешить разговор лишь в моем присутствии.
Она не входила в кабинет и продолжала стоять на пороге, на фоне залитой солнцем гостиной. Мужчины тоже встали.
— Отлично. Вы делаете свое дело.
Она затянулась папиросой, которую держала в руке, и нерешительно перевела взгляд с одного на другого.
— Прежде всего разрешите спросить, мосье Мегрэ, приняли ли вы какие-нибудь решения?
— По поводу чего?
— Разумеется, по поводу утреннего события. Я только что узнала о нем и подумала, что вы кого-нибудь арестуете.
— Я еще не пришел к какому-либо заключению.
— Ах, так… А то скоро вернутся дети, и лучше бы выяснить все это до их прихода… Скажи, Эмиль, это ты убил?
Мегрэ не поверил своим ушам… Супруги стояли на расстоянии трех метров друг против друга, лица у них были напряжены, глаза смотрели жестко.
— Как ты смеешь спрашивать…
У Парандона перехватило дыхание, он яростно сжал кулачки.
— Только без сцен! Отвечай: да или нет?
Выйдя из себя, что с ним, наверно, не часто случалось, адвокат поднял руки, словно проклиная ее, и крикнул:
— Ты же прекрасно знаешь, что нет, черт возьми!
Он в бешенстве топал ногами. Он готов был броситься на жену.
— Это все, что я хотела услышать от тебя. Спасибо.
И как ни в чем не бывало она повернулась и вышла в гостиную, притворив за собою дверь.
Глава шестая
— Прошу прощения, мосье Мегрэ, я вышел из себя. Вообще-то со мной это случается редко…
— Знаю.
Именно потому, что комиссар знал уже характер Парандона, он погрузился в раздумье.
Карлик мало-помалу отдышался, взял себя в руки. Он снова вытер лицо — уже не багровое, а желтоватое.
— Вы ее ненавидите?
— Нет. У меня нет ненависти ни к кому… Потому что я не признаю, что человек всегда может полностью отвечать за…
— Это статья шестьдесят четвертая.
— Конечно… Пусть меня считают маньяком, но буду стоять на своем.
— Даже если дело касается вашей жены?
— Даже и так.
— Даже если она убила мадемуазель Ваг?
На мгновение его лицо затуманилось, зрачки словно расплылись.
— Даже.
— А вы считаете, что она способна на это?
— Я никого не могу обвинять…
— Я хочу задать вам еще один вопрос. Можете ответить только «да» или «нет». Видите ли, я вовсе не убежден, что убийца и есть автор анонимных писем… Ведь мог и кто-то другой, предвидя возможность преступления, вообразить себе, будто присутствие полиции в доме может предотвратить…
— Я вас понял… Нет, письма писал не я.
— Может быть, сама мадемуазель Ваг?
Парандон задумался.
— Не исключено, хотя это не вяжется с ее характером… Она всегда была откровенна. Я уже говорил вам о ее непосредственности. Но, может быть, она не решилась обратиться ко мне, зная…
Он закусил губу.
— Зная — что?
— Ну, что если бы мне и впрямь грозила опасность, я не принял бы никаких мер.
— Почему же?
Он нерешительно посмотрел на Мегрэ.
— Трудно объяснить… Понимаете ли, раз уже я сделал выбор…
— Вы имеете в виду свой брак?
— Вообще все… Профессию… Женитьбу… Образ жизни… Значит, я и отвечаю за последствия.
— А разве это не противоречит вашим представлениям об ответственности?
— Может быть… Но только на первый взгляд…
Чувствовалось, как он устал и растерян, какие сумбурные мысли теснятся за этим выпуклым лбом и каких усилий стоит ему привести их в порядок.
— Как вы полагаете, мосье Парандон, тот, кто писал письма, знал, что жертвой окажется ваша секретарша?
— По-моему, нет…
Из гостиной донесся крик:
— Где папа?
И почти тотчас же дверь распахнулась, и в кабинет ворвался высокий, взлохмаченный подросток. На мгновение он остановился посреди комнаты, переводя взгляд с Мегрэ на Парандона, и спросил комиссара почти с угрозой:
— Вы арестуете папу?
— Успокойся, Гюс! Мы тут с комиссаром Мегрэ…
— Вы Мегрэ?
И с любопытством уставился на комиссара.
— Кого же вы арестуете?
— Пока никого.
— Я могу поклясться, что это не отец.
— Откуда вы узнали о том, что произошло?
— Сначала от швейцара, а подробности — от Фердинанда.
— А для вас это было совсем неожиданно?
Парандон отошел от них и уселся за свой письменный стол, как бы стремясь занять привычное место.
— Это допрос?
И юноша обернулся к отцу, словно за поддержкой.
— Мое дело, Гюс…
— Кто вам сказал, что меня зовут Гюс?
— Вас все так называют дома… Я расспрашиваю вас так же, как и всех остальных, но это вовсе не официальный допрос… Я вас спросил, не ожидали ли вы этого?
— Чего?
— Того, что произошло утром.
— Вы хотите сказать, не ожидал ли я, что Антуанетту зарежут? Нет… не ожидал.
— Вы звали ее Антуанеттой?
— Да, уже давно… Мы были друзья.
— А чего же вы ждали?
Мальчик покраснел до ушей.
— Да ничего определенного…
— Не преступления?
— Не знаю.
Мегрэ заметил, что адвокат пристально смотрит на Гюса, не то желая разрешить для себя мучительный вопрос, не то обнаружив в сыне нечто для себя новое.
— Вам уже пятнадцать, Гюс?
— В июне будет шестнадцать.
— Как, по-вашему, лучше: чтобы мы побеседовали с вами при отце или наедине, у вас в комнате или в другом месте?
Мальчик заколебался. Его пыл прошел, но нервы еще были напряжены. Он вновь обратился к адвокату:
— Как лучше, папа?
— Мне кажется, что у тебя в комнате удобнее… Да, вот что, сынок… Сейчас должна вернуться Бэмби — если уже не пришла… Мне хотелось бы, чтобы вы оба позавтракали как обычно и не беспокоились обо мне… Я не буду за столом.
— Ты не будешь завтракать?
— Не знаю… Может быть, попрошу принести сюда. Мне нужно отдохнуть.
Чувствовалось, что паренек готов броситься к отцу на шею и что удерживает его не присутствие Мегрэ, а какая-то стеснительность, вероятно, всегда существовавшая в отношениях между Парандоном и сыном.
Видимо, ни тот, ни другой не были склонны к излиянию чувств и объятиям, и Мегрэ ясно представилось, как Гюс в детстве подкрадывался в кабинет и молча, не шевелясь, смотрел, как отец работает или читает.
— Если хотите, пойдем ко мне…