Современный французский детективный роман
Другие люди, как и он, шли по тротуару, наслаждаясь тем, что блаженно щурили глаза от солнца и вдыхали теплый воздух. Ему хотелось плюнуть на все, вскочить в первый автобус с открытой площадкой и вернуться на набережную Орфевр.
— К чертовой матери всех этих Парандонов!
Там, у себя, на набережной Орфевр, он, быть может, застал бы беднягу, который действительно убил человека, потому что не мог действовать иначе, или какого-нибудь молодчика с площади Пигаль, выходца из Марселя или Бастиа, который убрал соперника, чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной.
Он уселся на террасе ресторанчика и попросил чашечку кофе. Потом пошел в телефонную кабину и закрыл дверь.
— Говорит Мегрэ… Соедините меня, пожалуйста, с кем-нибудь из моей бригады… Дайте любого… Жанвье, Люка, лучше Лапуэнта…
К телефону подошел Лапуэнт.
— Ничего нового, сынок?
— Звонила мадам Парандон… Хотела говорить с вами лично, и мне с трудом удалось ей объяснить, что вы тоже ходите завтракать, как и все люди.
— А что ей было надо?
— Чтоб вы поскорее пришли к ней.
— К ней?
— Да. Она будет ожидать вас до четырех часов… Потом у нее важное свидание…
— С парикмахером, поди… Это все?
— Нет… Был еще звонок, но это уже, вероятно, трепотня… Полчаса назад телефонистка услышала на проводе чей-то голос, женский или мужской, она не разобрала, странный голос, может быть, даже детский. Кто бы это ни был, но человек этот задыхался то ли от спешки, то ли от волнения и быстро произнес: «Скажите комиссару Мегрэ, чтобы он поторапливался…»
— Телефонистка не успела ничего спросить. Трубку повесили. На этот раз, поскольку дело идет не о письме, я подумал…
Мегрэ чуть было не ответил: «Чего тут думать…»
Комиссар уже не пытался задавать себе вопросы. Он уже не ломал себе голову, пытаясь отгадать загадку. Но это не помешало ему взволноваться.
— Спасибо, сынок. Я как раз снова иду на улицу Мариньи. Если будет что-нибудь новенькое, можешь звонить туда.
Отпечатки пальцев на обоих письмах ничего не дали. Вот уже много лет как компрометирующие следы стали крайне редки. О них столько говорилось в газетах, в романах, по телевидению, что даже самые тупые злоумышленники стали принимать меры предосторожности.
Он снова прошел мимо швейцарской, и бывший инспектор с улицы Соссэ приветствовал его с почтительной фамильярностью. В подворотню въехал «роллс-ройс». Кроме шофера, в машине никого не было. Мегрэ поднялся на второй этаж, позвонил:
— Здравствуйте, Фердинанд…
Не стал ли он уже до некоторой степени своим человеком в доме?
— Я вас провожу к мадам…
Фердинанд был предупрежден. Она все предусмотрела Отдав шляпу, как в ресторане, он впервые прошел через огромный салон, который вполне мог бы сойти и за приемную в министерстве. Нигде не видно было ни одной личной вещи, ни брошенного шарфа, ни портсигара, ни открытой книги. В пепельницах ни одного окурка. Три высоких окна выходили в пустынный двор, залитый солнцем. Теперь там уже не мыли машину.
Коридор. Поворот. Дом, видимо, состоял из главного корпуса и двух боковых крыльев, как в старых замках. Красная плюшевая дорожка на мраморном плиточном полу. И здесь все те же высокие потолки, под которыми кажешься себе ниже ростом.
Фердинанд тихонько постучал в двустворчатую дверь, не дожидаясь ответа, открыл ее и произнес:
— Комиссар Мегрэ…
Он очутился в будуаре, где никого не оказалось, но тут же из соседней комнаты к нему вышла с протянутой рукой мадам Парандон.
— Мне очень Неловко, мосье комиссар, что я вам звонила, вернее, звонила одному из ваших служащих.
Здесь все было голубым: штофные обои на стенах, обивка на креслах в стиле Людовика XV, мягкая ткань, покрывавшая пол, даже китайский ковер с желтым рисунком на голубом фоне.
Случайно или намеренно, но в два часа дня она была еще в пеньюаре, тоже голубом, с бирюзовым оттенком.
— Простите, что принимаю вас в своей норе, так я называю эту комнату, но это единственное место, где нас не будут без конца беспокоить.
Дверь, из которой она вышла, была приоткрыта, и был виден трельяж в стиле Людовика XV, из чего следовал вывод, что там была спальня.
— Прошу вас, садитесь…
Она указала рукой на кресло, такое хрупкое, что комиссар опустился в него с осторожностью и сидел, боясь пошевелиться.
— И обязательно закурите вашу трубку…
Даже если у него не было желания! Она хотела видеть его таким, как на фото в газетах. Фотографы тоже никогда не забывали напомнить ему:
— А ваша трубка, мосье комиссар…
Будто он сосал ее с утра до вечера! А если ему хотелось на этот раз выкурить сигарету? Или сигару? Или вовсе не курить?
Ему не нравилось кресло, в которое пришлось сесть. Того и гляди, треснет. Не нравился и этот голубой будуар, эта женщина в голубом, которая бросала ему двусмысленные улыбки.
Сама она уселась в удобное глубокое кресло и закурила сигарету. Зажигалка была из золота, такие он видел на витрине у Картье. И портсигар был золотым. В этих комнатах много предметов было из золота.
— Я немного ревную, мосье комиссар, что вы занялись этой маленькой Ваг раньше, чем уделили внимание мне. Сегодня утром…
— Я не осмелился беспокоить вас так рано…
Уж не собирался ли он стать светским человеком? Комиссар сам на себя досадовал за свой неожиданный галантный тон.
— Вам, конечно, уже успели доложить, что я встаю поздно и не выхожу из своих комнат до полудня… В общем, это так, но и не так. У меня очень обширная деятельность, мосье Мегрэ, и в действительности я начинаю день довольно рано. Прежде всего на мне лежит руководство всем домом, а он у нас большой. Если я сама не буду звонить поставщикам, не знаю, что мы будем есть и какие счета получим в конце месяца. Мадам Вокен прекрасная кухарка, но она до сих пор боится телефона и сразу начинает заикаться… Много времени отнимают дети… Хоть они и выросли, все равно приходится заниматься их одеждой, следить за тем, что они делают… Если бы не я, Гюс ходил бы круглый год в тиковых брюках, джемпере и теннисных туфлях… Это еще что!.. Я уже не говорю о делах, которым себя посвящаю… Другие довольствуются тем, что посылают чек и присутствуют на благотворительном коктейле, но когда дело доходит до работы там, где надо приложить руки, — не к кому обратиться…
Мегрэ ожидал, терпеливый, вежливый, такой терпеливый и такой вежливый, что сам удивлялся.
— Я представляю, мосье Мегрэ, что у вас тоже хлопотливая жизнь, ведь вы тоже…
— Но я, мадам, только чиновник…
Она засмеялась, обнажив при этом все зубы и кончик розового языка. Мегрэ поразился, до чего он был острым, этот кончик. Ее светлые волосы отливали медью, а глаза казались зелеными, но скорее были мутно-серыми.
Сколько ей было? Сорок? Немногим больше? Немногим меньше? Сорок пять? Определить было невозможно, настолько ощущалась работа института красоты.
— Нужно будет повторить вашу фразу Жаклине. Это жена министра внутренних дел, одна из моих лучших подруг…
Так-так! Серьезное предупреждение! Она его предупреждает! Пошла сразу с козыря!
— Внешне я кажусь веселой… Я постоянно шучу… Но, верьте мне, это только видимость… В действительности, мосье Мегрэ, я очень обеспокоена тем, что происходит, более чем обеспокоена… А как вы находите моего мужа? — спросила она вдруг ни с того ни с сего.
— Очень симпатичный…
— Да… Так все говорят… Я имею в виду…
— Он очень умен, удивительно умен и…
Ей не терпелось. Она поняла, к чему он клонит, и не дала договорить. Мегрэ поглядел на ее руки и увидел, что они были гораздо старше, чем лицо.
— Я нахожу его также очень восприимчивым… А еще…
— Будь вы откровенны до конца, вы бы сказали — чрезмерно чувствительным.
Он открыл рот, чтобы ответить, но она уже перехватила инициативу и продолжала:
— В данный момент меня очень пугает, что он так замкнулся в себе. Он страдает. Я знала это всегда. Когда я вышла за него замуж, в моей любви была некоторая доля жалости…