Красная волчица

— Именно так, — согласился Томас и сделал большой глоток. — Так все и обстоит на самом деле. Анника невероятно умна. Проблема заключается в том, что она прет вперед как бульдозер.
София захихикала, прикрыв рот рукой, он удивленно посмотрел на нее, но потом тоже засмеялся.
— Но это истинная правда! — воскликнул он и снова посерьезнел. — Она особенная во всех отношениях. Она никогда не успокоится, пока не достигнет своей цели.
София подавилась смехом и участливо посмотрела на Томаса.
— Наверное, очень тяжело жить с таким упорством в характере, — сказала она.
Томас медленно покачал головой и взял стакан с остатками джина.
— Моя мать терпеть ее не может. — Он снова поставил стакан на стол. — Она считает, я изменился к худшему и мне следовало остаться с Элеонорой.
София вопросительно посмотрела на него.
— Элеонора — это моя первая жена, — пояснил он. — Она была директором банка. То есть она и сейчас директор банка. Сейчас она снова замужем за каким-то гуру, высадившимся на наших берегах. Последнее, что я о них слышал, — это то, что они купили остров недалеко от Ваксхольма.
Молчание снова раскинуло над ними свою приветную листву. Они сидели и смотрели друг на друга. Забытая сигарета догорала в пепельнице.
— Мы можем поехать домой в одном такси, — сказала София Гренборг. — Нам же в одну сторону.
Мальчик остановился у открытой двери автобуса и судорожно сглотнул. Он наклонился вперед и принялся что-то высматривать на улице, ледяной ветер немилосердно кусал лицо. Пахло автомобильным выхлопом и железом.
— Ты выходишь, или как?
Мальчик робко взглянул на водителя, торопливо перевел дух, перепрыгнул через обе нижние ступеньки и приземлился на тротуаре. Двери автобуса с шипением закрылись, он тронулся и, глухо взревев мотором, погрузился в холодную мглу падающего снега.
Автобус скользнул в сторону Лаксгатан и исчез, шум мотора стих за пеленой снега и дворовым забором. Мальчик некоторое время постоял на тротуаре, бдительно осмотрелся, сосредоточенно прислушался. Он не услышал ничего, молчал даже металлургический завод.
Усилием воли он заставил себя выдохнуть и опустить судорожно приподнятые плечи. Нет никаких поводов для паники.
Он выплюнул попавший в рот снег.
Черт, скоро он станет таким же нервным, как та репортерша из Стокгольма. Она вообще была какая-то словно одеревенелая. Они сегодня читали ее статью о нем в «Норландстиднинген», и он рассказал Алексу, как она вела себя тогда на лестнице.
— А так это же она, — сказал Алекс, — та самая, которая была в заложниках у террориста. У нее после этого что-то случилось с головой.
Сегодня вечером ему не особенно везло в игре, он был не в форме. Собственно, он был мастером, его положение было лучше, чем положение Алекса, но другие игроки несколько раз сожгли его из огнемета. Он вылез только за счет набранных ранее очков. От досады он так сильно пнул глыбу льда, что чуть не сломал пальцы. Надо будет поменять аватар. Злой Дьявол никогда не станет Богом Теслатрона с таким послужным списком. До вершины он, пожалуй, доберется под кличкой Мастер Ниндзя.
Он медленно вышел из желтого круга света, отбрасываемого уличным фонарем, и направился к дому. У Андерсонов слабо светилось окно, из которого сквозь темноту сочился голубоватый свет. Старик, наверное, смотрит спортивные новости.
Вдруг перед фасадом мелькнула какая-то тень, мелькнула быстро, как злой демон, — появилась и сразу исчезла. Мальчик вытянул шею и стал всматриваться во тьму, туда, где скрылся призрак. Он так сильно втянул в себя холодный воздух, что у него замерзло горло. Мышцы напряглись, он был готов в любой момент удариться в бегство. Зрение и слух напряглись, мальчик изо всех сил смотрел и слушал темноту.
Ни шума, ни звука. Только голубоватый свет из окошка Андерсонов. Леденящий холод проник от земли сквозь кожаные подошвы и принялся грызть пальцы.
Ничего. Но, кажется, кто-то проскользнул мимо окна.
Он поймал себя на том, что не выдыхал уже целую минуту. Часто и поверхностно задышал, на глаза навернулись слезы.
  
Поганое дерьмо, подумал мальчик, какое тупое и поганое дерьмо.
Он перестал рассуждать, преодолел страх и вслепую двинулся к своей двери. Во дворе, как всегда, была непроницаемая темнота, но он отлично знал, куда старик Андерсон кладет свои железные штуковины, и удачно проскользнул между этими подводными камнями.
Он рывком распахнул входную дверь, включил яркую стопятидесятисвечовую лампу, висевшую на площадке на мокрых проводах. Дрожа всем телом, с трудом отыскал в кармане ключи. Дверь захлопнулась, и он в ту же минуту сильно захотел отлить. С тихим стоном вбежал в туалет и поднял крышку унитаза.
Он закрыл глаза и немного всплакнул, когда теплая струя ударила в чашу унитаза. После этого натянул трусы, оставив спущенными брюки, и сел на унитаз. С протертого до блеска коврика ему дружелюбно улыбались подсолнухи.
Да, он стал пугливым, как годовалый младенец. Он похихикал над собой, он же никогда в жизни не боялся темноты.
Он медленно встал, спустил воду, ополоснул руки и рот. Сегодня вечером он не смог заставить себя почистить зубы. Он стряхнул с ног спущенные штаны, взял их в охапку и пошел в свою комнату.
На его кровати кто-то сидел.
Откуда-то явилась шальная мысль, но он не поверил ей, несмотря на то что ясно видел все собственными глазами.
На его кровати сидела какая-то тень.
Руки мальчика опустились, одежда упала на пол. Он попытался вскрикнуть, но голоса не было. Тень медленно зашевелилась, встала и направилась к нему, заполняя собой всю комнату до потолка.
Мальчик испустил жуткий вопль, эхом отдавшийся от стен, повернулся и попытался убежать. Отзвук крика стих, цвета поблекли, картина стала грубозернистой. Он метнул взгляд в сторону ослепительно освещенной прихожей, увидел, как его собственная рука промелькнула перед глазами, почувствовал, как точка опоры переместилась из-под одной ноги под другую. Ему вдруг перестало хватать воздуха, дверной проем прихожей стремительно приближался, опрокидываясь. Рука в липкой перчатке схватила его за лоб, другая — за левое плечо. Лампа в прихожей ярким бликом отразилась от какого-то блестящего предмета.
Воцарился хаос, в мозгу раздался нестерпимый вой, по груди потекла теплая жидкость.
Одна мысль, последняя, яркая и отчетливая.
 Мама. 
 13 ноября, пятница 
  
Ночной поезд мерно стучал и покачивался на стыках, не прекращая своей монотонной песни. В купе первого класса без сна лежал мужчина и смотрел в окно, изо всех сил стараясь различить контуры древесных крон на фоне черного неба. Боль пробивалась сквозь морфийный дурман, мешала дышать.
Он с трудом приподнялся, сунул руку под подушку, достал из несессера еще одну таблетку и проглотил ее, не запив водой. Лекарство начало действовать еще до того, как таблетка упала в желудок, во всяком случае, мужчина успокоился.
Мысленно он вдруг оказался в детском палаточном лагере близ Пайялы, вновь увидел тысячи людей, сидящих на деревянных скамьях, ощутил запах мокрой шерсти и опилок. Человек с кафедры что-то громко вещал в микрофон по-фински, потом другой переводил речь на шведский, голоса их звучали нескончаемо, интонации то падали в глубину, то взмывали к небесам.
Поезд резко затормозил и остановился на какой-то станции. Мужчина прижался лицом к окну и оглядел платформу. Лонгселе.
Лонгселе?
Его охватила страшная паника, господи, он же едет совсем в другом направлении! Он всплеснул руками, оторвал голову от синтетической подушки и задышал прерывистыми толчками.
На юге, подумал он. Он находится на юге, недалеко от Онге.
Он снова улегся на полку, поморщился от собственного запаха, потрогал стоявшую в ногах матросскую сумку, откашлялся. Поезд дернулся перед тем, как тронуться. Он посмотрел на часы. Пять шестнадцать.