Безумие толпы

– Они сидят у печки. По обе стороны, – прошептала она. – Разговаривают.
– Разговаривают? – переспросил Бовуар.
Его рука легла на карман. Жан Ги пока не спешил расстегивать на нем молнию, но через гусиный пух было приятно ощущать очертания оружия.
– Oui. Ружья я не видела. – Изабель высунулась и, еще раз глянув в окно, быстро нырнула вниз. – Жильбер исчез!
– Назад! – приказал Гамаш.
Бовуар и Лакост хотели было завернуть за угол дома, но в этот момент открылась дверь.
Арман выбросил руку в сторону, как это инстинктивно делает отец, защищающий ребенка на пассажирском сиденье, когда происходит что-то неожиданное.
Они замерли.
На маленькое крыльцо вышел Винсент Жильбер и огляделся. Он держал что-то в руках. Что-то длинное и металлическое.
Услышав негромкий треск открывающейся молнии на кармане, он покрутил головой, и его взгляд остановился на Гамаше.
Арман подошел к нему, встал перед ним.
– Что вы здесь делаете, Винсент? – спросил он.
– Что здесь делаете вы, Арман?
* * *
Полицейские Sûreté последовали в дом за Винсентом Жильбером.
Гамаш увидел, что Жан Ги держит руку на молнии кармана, еще не расстегнутой до конца, и подал ему знак: еще рано.
Изабель была единственной, кто раньше не бывал в доме святого идиота. Она быстро оглядела комнату.
Медная кровать, отделенная от остального пространства книжными полками, располагалась у одной стены. У другой над потертой деревянной кухонной столешницей теснились шкафчики; рядом стоял старый сосновый обеденный стол. А посередине оставалось место для «гостиной» у печки, в ней-то Жильбер и шуровал кочергой, с которой только что выходил на крыльцо.
В доме было тепло, стоял свежий сосновый и травяной запах. Запах леса. Словно бревенчатые стены были иллюзией. Как и многое другое в этом деле.
Горела газовая лампа, а на печке закипала вода в кофейнике.
Сценка могла бы показаться идеально домашней, если бы не ружье на кофейном столике рядом с кружками, сливочником и сахарницей. Натюрморт родом из Аппалачей.
Перед печуркой стояла пара больших кресел. Одно для одиночества. Два для дружеской беседы.
Ни Генри Дэвид Торо, ни Винсент Жильбер не ждали такой большой компании. Да и двух людей, сидящих в креслах, трудно было назвать друзьями.
– Позвольте? – спросил Гамаш, выходя вперед и показывая на ружье.
– А если не позволю? – хмыкнул Жильбер, поудобнее устраиваясь в кресле и не выпуская из рук кочерги. – Как вам известно, у меня разрешение.
– Верно. Но разрешения целиться в людей у вас нет.
– Оно только лежит на столе, Арман. Какой от него вред?
Пока никакого.
– С вами все в порядке? – спросила Лакост у Эбигейл.
– Да.
– А что с ней могло случиться? – пожал плечами Жильбер.
Изабель перевела взгляд с него на Эбигейл. Она не могла сообразить, кто здесь заложник, а кто захватчик. Она видела, что Гамаш и Бовуар испытывают такие же трудности.
Если Жильбер держал в руках кочергу, практически вцепился в нее, то ружье лежало ближе к Эбигейл.
– Мы просто беседовали, – сказала Эбигейл. – Двое ученых сравнивали впечатления. Но похоже, пришло время прийти к какому-то выводу. Вы так не считаете, доктор Жильбер?
– Считаю, профессор Робинсон. Арман, вы чем-то встревожены?
На самом деле слово «встревожен» не передавало и малой доли его напряжения. Гамаш пытался понять, что происходит.
За этой крайней степенью вежливости скрывалась грубая агрессия – это он видел. Волны невидимой ярости исходили как от Эбигейл, так и от Жильбера. Воздух здесь был разогрет, как в летнюю жару в лесу, но ощущение было такое, будто ты находишься в зале суда, где к концу приближаются долгие слушания по какому-то ужасному делу.
Что говорила Эбигейл? Ученые могут казаться рациональными, но на самом деле они абсолютные рабы своих эмоций, своих чувств. Потому что многие так и не научились справляться с ними.
И еще Гамашу показалось, что в этом столкновении чувствам будет дана воля, однако щадить их никто не будет. Не сегодня. Не в этом зале судебных заседаний.
 
– Почему вы пришли сюда? – спросил он.
– Мы хотели поговорить с глазу на глаз, – сказала Эбигейл. – Никто никого не принуждал. Кое-что нужно было обсудить.
– И сделать, – добавил Жильбер. – Мы не ожидали здесь кого-то еще.
– А чего вы ожидали? – спросил Бовуар.
Он медленно, аккуратно расстегнул молнию на кармане. Он ощущал тяжесть пистолета и знал, что сможет достать его гораздо быстрее, чем схватит ружье Эбигейл или Жильбер.
И надеялся, что это попробует сделать она.
– Мы предполагали, что нам в конечном счете удастся выяснить отношения, – произнесла Эбигейл. Потом обратилась к Жильберу: – Как эта строка из стихотворения Рут Зардо? Вы наверняка знаете.
– «Не будет ли тогда, как прежде, слишком поздно», – процитировал тот.
– Нет, другая, но и это подойдет.
– «Вот час настал, – сказал Бовуар, – и тьма накрыла свет» [128].
Эбигейл посмотрела на него и кивнула:
– Да, это оно.
Гамаш и Лакост недоуменно воззрились на Бовуара.
– Почему вы здесь? – спросил Жильбер.
– По той же причине, – ответил Гамаш. – Выяснить отношения.
Они собрали вещдоки. Факты. Теперь им нужны чувства.
«И тьма накрыла…»
Вдруг снаружи донесся какой-то звук, а потом, совершенно необъяснимым образом, раздался осторожный стук в дверь.
Жильбер двинулся было к порогу, но Гамаш встал перед ним и кивнул Лакост. Она открыла дверь.
– Ох, слава богу. – Колетт Роберж практически ввалилась внутрь, шмыгая носом. Ее лицо пылало, глаза слезились от стужи.
– Что вы здесь делаете? – удивился Жильбер.
– Я не могла сидеть там и ждать неизвестно чего. – Она принялась топать ногами, чтобы согреться, несколько секунд смотрела на Винсента, потом повернулась к Гамашу. – Но для вас-то наш приход не был неожиданным. Вы же сказали агенту в машине, чтобы он пропустил нас?
– Нас? – раскрыла глаза Изабель.
Она снова открыла дверь и увидела Ханию Дауд, которая брела к дому, – голова опущена, великолепная васильковая абайя промокла и волочится по снегу, напоминая формой слезу.
Она проковыляла мимо Лакост и пробормотала, стуча зубами:
– Долбаный снег. – Когда она вошла в дом и оглядела комнату, ее пробрала крупная дрожь. – Долбаная Канада.
Колетт направилась прямо к печке и встала там, протянув руки к теплу.
– В конечном счете вы собрали всех, Арман, – сказала она, потирая ладони. – Разве что не там, где планировали.
Она стояла ровно посередине между Эбигейл и Винсентом, так пока и не выказав никому своего предпочтения.
– Мы привыкли корректировать планы, когда что-то не складывается, – пожал плечами Гамаш.
– Интересно. – Она сверлила его взглядом и что-то прикидывала в уме. – А не входило ли это в ваши планы изначально?
– Каким образом? Я ведь и предположить не мог, что профессор Робинсон и доктор Жильбер покинут оберж.
– Верно, но, когда это выяснилось, вы, думаю, стали манипулировать мною и мадам Дауд. Вы хотели всех нас собрать здесь, но еще вам требовалось выиграть время, чтобы управлять ситуацией.
Гамаш вскинул брови:
– Я не уверен, что это можно назвать управлением. И сомневаюсь, что вами можно легко манипулировать.
– Кем угодно можно манипулировать. Даже вами.
Повисла тишина, и Гамаш подумал, не это ли с ним произошло. И происходит до сих пор. Не манипулируют ли им?
Он снова посмотрел на ружье, не в силах отделаться от мысли, что, вероятно, так и есть, так и было все последнее время. С той минуты, когда раздался звонок и его, Гамаша, попросили обеспечить безопасность на каком-то непонятном мелком мероприятии. И вот шоу продолжается. До настоящего момента.
Оно было инициировано стоящей перед ним женщиной – почетным ректором Роберж. Именно она обратилась к нему с просьбой проследить за порядком в спортзале. А теперь стояла и грела руки над печкой.