Безумие толпы

Если Дебби Шнайдер и была запланированной жертвой, то и основания для убийства должны быть совсем иными. Их команда таких оснований пока не нашла.
Бовуар поднялся со стула и начал расхаживать по комнате.
* * *
Эбби Мария. Эбби Мария.
Эти слова не давали Гамашу покоя, сбивали его с толку, когда он мысленно возвращался к убийству Дебби Шнайдер.
Он отмахивался от них, снова сосредоточивался, размышлял над тем, что уже было точно установлено. Что имелось на руках.
Эбби Мария. Опять эти слова. Опять она. Маленькая девочка.
Наконец он раздраженно снял очки и признал свое поражение. Он встал со стула и принялся выхаживать по комнате, сцепив руки за спиной.
«Эбби Мария. Аве, Мария. Радуйся, Мария. Что я упускаю?»
Он понимал, что есть в этом деле одна персона, которую он толком и не рассматривал. Поверхностно – да, но не всерьез. Теперь время пришло.
Колетт Роберж.
Она была невероятным связующим звеном. Человеком, вокруг которого все вертелось.
Она настолько хорошо знала отца Эбигейл, что он доверил ей присматривать за дочерью.
Она вела себя не только как наставник; девочке, уехавшей далеко от дома, она заменила мать. И утешала Эбигейл, когда из дому пришло сообщение о смерти ее отца.
И Эбигейл много лет спустя испытывала такое доверие к Колетт Роберж, что прислала ей экземпляр своей противоречивой работы для Королевской комиссии.
Почетный ректор передала этот экземпляр Винсенту Жильберу. И хотя оба утверждали, что пришли в ужас, ознакомившись с ее выводами, ни один не предпринял в этой связи никаких действий.
Гамаш вышагивал по комнате, и его мысли продвигались в этом новом направлении, которое он до последнего времени игнорировал, предпочитая более легкие дорожки, проторенные такими фигурами, как Эбигейл Робинсон и Винсент Жильбер.
Но теперь он чувствовал, что наконец приближается. Приближается к истине.
Почетный ректор не просто пригласила Эбигейл в Квебек – она пригласила ее выступить с лекцией. Пригласила к себе в дом.
Эбигейл и Дебби.
А потом предприняла последний необходимый и роковой шаг. Колетт Роберж позвала их на новогоднюю вечеринку. Предполагала ли она, что Жильбер не упустит случая и остановит крестовый поход этой женщины, выступающей за массовую эвтаназию?
Убьет ее. Убьет и саму идею.
Хания Дауд обосновала свою невиновность тем, что, по ее словам, убийство человека не есть убийство идеи. Нередко, напротив, убийство человека только укрепляет его идеи, сделав из него мученика.
Может быть, Винсент Жильбер в отчаянии решил, что теперь у него не остается иных возможностей.
Тогда почему умерла Дебби Шнайдер, а не Эбигейл Робинсон? Неужели убийца перепутал их? Или Дебби с самого начала была запланированной жертвой?
Конечно, мотивом могло быть письмо, возможный шантаж.
Гамаш отрицательно покачал головой. Жильбер должен был понимать, что, если Дебби и носит с собой компрометирующие его бумаги, ее убийство не решит проблему. О его работе с Камероном знала и Эбигейл.
Кроме того, существовали и могли всплыть на свет божий и другие письма. Как письмо Гортон.
Дебби Шнайдер не должна была умереть. Следовало уничтожить Эбигейл Робинсон, чтобы вместе с ней канула в Лету и ее кампания. В противном случае самого Винсента Жильбера могла настигнуть гибельная месть от руки Эбигейл.
Все это не имело смысла. Вот только это и имело смысл.
Он что-то упустил из виду. Он либо где-то моргнул, либо его отвлекли и он, повернувшись в другую сторону, не увидел некий крошечный, но верный указатель.
Единственное, что вроде бы не вызывало возражений: без Колетт Роберж ничего бы этого не случилось. Эбби и Дебби остались бы в Нанаймо в ожидании Нового года.
Гамаш закрыл глаза. Теперь он находился в глубокой темной пещере. Он слышал, как что-то удаляется, – это истина ускользала прочь.
Но с другой стороны, ощущение, что он близок к догадке, не покидало его. Он чувствовал это всем сердцем, до дрожи, так что мурашки пробегали по затылку. Тень будущего открытия витала в застоялом воздухе, липнувшем к его коже.
 
Он закинул голову, сосредоточился, не открывая глаз. Сделал глубокий, протяжный вдох, задержал воздух в легких на мгновение, потом медленно выдохнул. И тут вернулась Эбби Мария.
Эбби Мария.
Имя, придуманное их матерью, связавшей дочерей в единое целое.
А потом, десятилетия спустя, произнесенное Дебби Шнайдер в спортзале и повторенное в доме почетного ректора после стрельбы.
Еще один глубокий вдох. Задержать воздух. Выдохнуть. Не отступать. Не делать шагов назад.
«Кто здесь вместе с тобой в этой пещере? Кто тут носится как сумасшедший? Чьи когти царапают стену? Чтобы выбраться».
Эбби Мария.
Дебби назвала так свою подругу и на новогодней вечеринке. И хуже всего – ее услышал Винсент Жильбер. И высмеял эту явную отсылку к молитве. Аве, Мария. Радуйся, Мария. Процветай, Мария.
Не из-за этого ли умерла Дебби? Чтобы сохранить тайну Марии? Чтобы не раскрыть существование неблагополучной, страшно искалеченной от рождения сестры, что могло бы затормозить кампанию, которую вела Эбигейл.
Но ведь не убивают лучшую подругу только из-за того, что у нее с языка сорвались слова, причиняющие неудобство! Тем более что секрета тут не было, любой без труда докопался бы до сути этого имени. Мария Робинсон вовсе не была позором семьи, спрятанным на чердаке. Много народу знало о ее существовании.
Правда, тайна была. Но тайна, связанная не с жизнью Марии. А с ее смертью.
Так ли? Не ради ли сохранения этой тайны Эбигейл была готова на все? Ради сокрытия той простой правды, что ее любимый отец – убийца? А с каждым упоминанием Эбби Марии Дебби невольно раскрывала эту тайну.
Что случится, если журналисты начнут докапываться до прошлого? Добудут свидетельство о смерти Марии. Увидят то слово.
Петехии.
И начнут задавать вопросы. О ее отце. О том, как все было на самом деле.
Погрузившись в размышления, забывшись в своей пещере, Гамаш вдруг почувствовал, как что-то скользит по его лицу. И вдруг вспомнил, где он находится.
Его глаза распахнулись, он не удивился бы, увидев перед собой змею.
Но увидел только трубы. И шнурок, свисающий с лампочки в потолке. Сердце Гамаша колотилось, он опустил голову, перевел дыхание, глядя прямо перед собой на грубую стену. А стена будто смотрела на него. Дразнила его. Высмеивала. Старый дом Хадли, казалось, спрашивал, кто же из них на самом деле угодил в ловушку.
Гамаш отвернулся и попытался вспомнить, о чем думал.
«О Колетт? Нет. Не о ней. Хотя может быть».
Он пошел по длинному подвальному помещению к двери, схватил свою куртку.
– Мне нужно подышать немного.
Очутившись на улице, Арман опять попытался вернуться к ходу своих мыслей.
Лучи солнца осветили его, и он подставил им лицо, глубоко вдыхая свежий морозный воздух. Из деревни доносился детский смех. С вершины холма долетал визг ребятишек, несущихся вниз на санках.
И он нашел то, что искал, в этих восторженных криках. Ухватил кончик того, за что пытался мысленно зацепиться. Эбби Мария…
Одна сестра была освобождена от мучений. Другая получила свободу и могла жить своей жизнью.
Ниточка была ненадежной. Тонкой и измочаленной. Арману казалось, что, если он потянет слишком сильно или слишком рано, она порвется.
Но если он будет действовать очень-очень осторожно, то, возможно, на другом ее конце найдет убийцу.
  
Глава тридцать девятая
 
Рейн-Мари и Хания уселись рядом на одну коробку, а Сьюзан и Джеймс Гортон устроились на отдельных.
Они сидели в гостиной дома Гортонов среди упаковочных ящиков, газет, мотков скотча.
– Надо было бы привезти вам это раньше, – призналась Рейн-Мари, положив руку на коробку с вещами их матери. – Но, по правде говоря, меня разбирало любопытство.