Безумие толпы

Любой наблюдавший за двумя мужчинами, которые сидели у эркерного окна, увидел бы, что один из них, моложе и крупнее, протягивает другому телефон, а тот с мертвенно-бледным лицом смотрит на экран.
Эта сцена могла бы показаться тревожной.
* * *
Очертания Монреаля выглядели призрачными из-за снегопада, когда Жан Ги ехал по новому мосту Самюэля де Шамплена. Еще несколько минут – и машина остановилась перед Университетом Макгилла. Здания кампуса окружали парковую зону в самом центре города. Рейн-Мари поддерживала прежние знакомства, и глава Библиотеки Ослера встретила гостей у входа в Макинтайр-билдинг.
– Bonne année, – сказала Мэри Хейг-Йерл, и женщины расцеловались в обе щеки.
– Bonne année, – ответила Рейн-Мари. – Спасибо, что открыли для нас библиотеку.
– Вы же сказали: дело важное.
Рейн-Мари начала представлять своих спутников:
– Это Мирна Ландерс. Доктор Ландерс…
– Известный психолог; да, мы знакомы. – Доктор Хейг-Йерл пожала руку Мирне.
– Прошу прощения, я вас не помню.
– Это было на коктейле в библиотеке, мы праздновали учреждение новой кафедры в отделении феминологии, – пояснила доктор Хейг-Йерл. – Рада вас видеть. Слышала, вы отошли от дел, переехали в деревню, но не знала, что вы знакомы с Гамашами.
– Мы соседи. Друзья, – подтвердила Мирна.
Потом Рейн-Мари представила Жана Ги Бовуара из Sûreté.
– Значит, речь идет о покушении на Эбигейл Робинсон в Université de l’Estrie несколько дней назад, – сказала доктор Хейг-Йерл, когда они поднимались на третий этаж современного здания.
– И об убийстве прошлой ночью, – добавил инспектор Бовуар.
Доктор Хейг-Йерл остановилась в коридоре перед входом в библиотеку.
– Убийство? Ее кто-то убил? – В ее интонации явственно слышалось отвращение перед насилием, к которому примешивалось облегчение: для нее потеря явно была невелика.
– Вы еще не слышали эту новость? – спросила Рейн-Мари.
– Нет. Я стараюсь не слушать новости по праздникам. А что случилось?
– Убили не профессора Робинсон, – сказал Бовуар. – Убили ее помощницу и подругу. Женщину по имени Дебора Шнайдер.
Они задержались у закрытых дверей в библиотеку.
Двери были огромными – такие больше подходили для крепости, нежели для библиотеки. Высотой не менее пятидесяти футов, сделанные из тяжелого старого дерева, они резко контрастировали со зданием из стекла и бетона.
Бовуар по фильмам, которые смотрел поздним вечером, знал, с чего начинаются многие хорроры: наивные люди стоят перед громадными, старыми, запертыми дверями.
Как часто он шептал, глядя на экран: «Не входите туда, не входите».
Но они, конечно, всегда входили.
Доктор Хейг-Йерл отперла двери – и они вошли.
* * *
Святой идиот сидел, прислонившись к спинке стула и прижимая костяшки тонких пальцев к губам.
Арман остановил запись и опустил телефон. Доктор Жильбер смотрел мимо него в освинцованное стекло на лес и холмы вдали.
– Закончили, доктор Жильбер?
Голос официанта напугал Винсента, вернул его к реальности. Он посмотрел на свою пустую тарелку:
– Oui.
Когда молодой человек унес посуду, Винсент Жильбер перевел взгляд на Гамаша. Молча. Не потому, что ждал, когда заговорит старший инспектор, просто не знал, что сказать. С чего начать.
Он открыл рот, сделал глубокий-глубокий вдох, выдохнул. Потом снова сомкнул губы.
Наконец, когда принесли кофе, Жильбер произнес:
– Я был там.
Арман понимал: это говорилось не для подтверждения очевидного. Это была пауза перед прыжком.
– Все сказанное мной ранее – правда. Я пошел на лекцию, вовсе не преследуя некую тайную цель. И определенно не для того, чтобы навредить Робинсон.
«Не навреди». Арман много лет считал, что это слова из клятвы Гиппократа. И только недавно понял, что это не так.
Фраза «не навреди» присутствует в писаниях Гиппократа, но в другом тексте. Посвященном эпидемиям.
– Вы знаете, что́ на этом видео, – сказал Гамаш. – Не только доказательство вашего присутствия.
– Да.
Видео, обнаруженное Жаном Ги и снятое осветителем из будки, расположенной довольно высоко над полом старого спортзала, ясно свидетельствовало о том, что произошло.
 
Полицейские увидели Винсента Жильбера в шапочке «Канадиенс», натянутой почти на глаза, – очевидно, тот не хотел, чтобы его легко опознали. Когда совсем близко от него затрещали хлопушки, он пригнулся. Явно был удивлен.
Потом он выпрямился и вместе с остальными посмотрел на сцену; Гамаш тем временем успокаивал слушателей, говорил, что это не стрельба.
А затем эти красноречивые несколько секунд…
Человек рядом с Жильбером поднимает руку. Медленно. В его руке хорошо различимый на записи пистолет.
Все присутствующие уставились на сцену. На Гамаша.
Кроме Винсента Жильбера. Тот смотрел на пистолет. Потом повернул голову и взглянул на человека, держащего оружие.
Целящегося. Потом нажимающего спусковой крючок.
И стреляющего.
Святой идиот видел все это своими глазами. Был так близко, что мог протянуть руку и ударить по пистолету снизу. Чтобы выстрел не достиг цели.
– Дело не в том, что вы не навредили, – сказал Арман. – А в том, что ничего не сделали.
  
Глава тридцатая
 
По дороге в Монреаль Рейн-Мари и Мирна говорили об Ослере, и Жан Ги то прислушивался, то думал о чем-то своем. Иногда, впрочем, запоминал какие-то подробности.
Главное, что он запомнил: библиотека названа в честь знаменитого и давно умершего доктора из англиканской семьи, который подарил Макгиллу свои записки и книги более века назад.
Бла-бла-бла.
Жан Ги Бовуар немного пользы видел в библиотеках, хотя никогда не говорил об этом ни Анни, ни ее родителям, которые считали библиотеки священными местами.
Он не дорос до посещения библиотек, а теперь, с появлением Интернета и свободного доступа к информации, вообще не мог понять, для чего они нужны. Так было до тех пор, пока Бовуар не отправился вместе с Анни и Оноре на детский час в местную библиотеку. Его поразило благоговение в глазах сына, когда библиотекарь читала им вслух.
Он видел радость Оноре, когда тот сам выбирал, какие книги ему взять. Видел, как мальчик прижимает их к груди, словно читает сердцем.
Через своего маленького сына Жан Ги открыл для себя, что в библиотеках хранятся сокровища. Не письменное слово, а вещи, которые невозможно увидеть. Как сказал le Petit Prince [93], герой книги, которую Жан Ги впервые прочел, когда читал ее сыну: «Самого главного глазами не увидишь».
Знания, идеи, мысли. Плоды воображения. Все – невидимое. И все это обитало в библиотеках.
Но вряд ли кто-то лучше детектива из отдела, раскрывающего убийства, знал, что не все идеи и мысли, не все плоды воображения следует крепко прижимать к груди.
Когда огромные двери знаменитой библиотеки распахнулись, у Жана Ги отвисла челюсть.
Доктор Мэри Хейг-Йерл отошла в сторону, чтобы он мог обозреть потолок на немыслимой высоте, дубовые панели на стенах. Высокие книжные шкафы с застекленными дверцами, и витражные окна, и тихие уголки, и длинные столы с лампами для чтения. Двадцать первый век остался за порогом, и вошедшие оказались в тысяча восьмисотых годах.
– Сэр Уильям Ослер был выпускником Макгилла, – рассказывала доктор Хейг-Йерл. Она вела своих спутников по громадному залу. – Он считается отцом современной медицины. То, что вы видите, – это реконструкция оригинальной библиотеки.
Бовуар мог в это поверить. Он словно вошел в дом викторианского джентльмена.
Доктор Хейг-Йерл кивнула в сторону длинного дубового стола:
– Пока присядьте здесь, а я посмотрю, что у нас есть о Винсенте Жильбере. Какие-то документы непременно отыщутся. Он человек довольно знаменитый.
Все трое усмехнулись: они знали, в какое раздражение впал бы святой идиот, услышав это «довольно». Не прошло и нескольких минут, как перед каждым из них лежало по стопке бумаг.