Безумие толпы

– Merci, – кивнул Гамаш, которому приходили в голову именно такие мысли, особенно в связи с покушением в спортзале. И возможно, из-за убийства, совершенного нынешней ночью.
Но на него произвел впечатление тот факт, что мадам Дауд так быстро додумалась до этого.
– Я немалую часть вечера провела, наблюдая за профессором Робинсон. Хотите знать, что я видела? Я видела лису.
Гамаш вскинул брови.
– Вы удивлены? Как, по-вашему, я осталась живой, когда столько народа вокруг меня погибло? Я внимательно наблюдала. Между изнасилованиями и избиениями, когда мучили меня и других, я смотрела, слушала и в конце концов поняла, как устроен мир. Как действует человеческая природа. Вот почему я не сильно люблю людей. Или природу, если уж об этом речь.
– А кроме перечисленного, вроде и нет ничего, – вмешался Бовуар.
– Верно.
– Ну как же, фейерверки-то есть, – возразил Гамаш и увидел улыбку на лице Хании.
– Хотите знать, что я вижу, когда смотрю на вас? – спросила она.
– Не очень.
– Я вижу льва.
  
Глава двадцать третья
 
Перед появлением следующего опрашиваемого Бовуар успел переспросить:
– Лису?
– Думаю, она имела в виду басню Лафонтена, – сказал Гамаш. – «Мор зверей».
Звери, заболевшие чумой.
– Ах да. Я-то только на Оноре смотрел. Он был такой восхитительный кролик.
– Один из лучших, – согласился Гамаш.
– А кто был лисой?
– Та хитрюга, которая убедила других, что виновен тот, кто на самом деле невиновен. Обвинение жертвы.
– Это похоже на профессора. Но в вас мадам Дауд увидела льва.
Гамаш, в отличие от Бовуара, не был уверен, что мадам Дауд сделала ему комплимент.
Льва, который номинально считался главным, лиса обвела вокруг пальца.
Гамаш задумался: кем из зверей этой басни могла быть Хания Дауд?
Она спросила, как, по его мнению, она сумела выжить, после того как ее подвергли изнасилованиям и пыткам. Если честно, он не знал, но предполагал, что для такой стойкости были две особые причины. Жгучее желание мести, которое дотла испепеляло отчаяние, а также способность, готовность Хании в свое время стать такой же жестокой, как и ее мучители.
Такое прошлое трудно было забыть, когда человек возвращался в цивилизованное общество, и это хорошо понимали солдаты. Как и лиса.
– Ну хоть одна хорошая новость есть, – сказал Жан Ги, показывая свой телефон. Пришло сообщение из полицейского отделения в Абитиби. – Они задержали брата Тардифа в охотничьем домике близ Валь-д’Ора. Завтра утром его доставят сюда.
Теперь к ним в комнату вошел Винсент Жильбер. Он был растрепан больше обычного; седые волосы торчали во все стороны. Под глазами набрякли мешки, на подбородке пятнами пробилась седая щетина.
Бовуар провел ладонью по собственному лицу – колючее. Увидел он седоватую щетину и на лице тестя.
Потом он посмотрел на молодого агента. Та оставалась такой же свежей, как в момент своего появления на работе шестнадцатью часами ранее. В 3:35 ночи она смотрела на них ясными глазами.
– Спасибо, что остались, – сказал Гамаш.
– Вы хотите сказать, что у меня был выбор? – Жильбер сел со стоном усталости. – Ужасная вещь случилась.
– Да, очень печально, – согласился Гамаш.
– Это плохо скажется на бизнесе, – заметил доктор Жильбер, явно думая не о той трагедии, которую имел в виду Гамаш. – Уже и без того ходят упорные слухи, что это место посещают призраки. Вранье, конечно. Такого явления нет в природе. Но попробуйте убедить в этом немытый сброд.
У Армана возникло желание принять душ.
Бовуар отозвался на взгляд Гамаша и спросил доктора о его перемещениях перед полночью и сразу после.
Тот отвечал довольно туманно. Некоторое время провел в гостиной. Потом вышел на улицу. Даже в библиотеку заглядывал. Ненадолго.
– Мне не стыдно сказать, что я прятался. Ненавижу сборища. Пришел сюда, только чтобы поддержать Марка и Доминик. Люди ждут, что я буду здесь.
Он произнес это так, будто его ожидал легион поклонников. Но, в общем-то, все знали, что это единственный случай, когда гарантированно можно увидеть святого идиота.
 
«Знала ли об этом Эбигейл?» – подумал Гамаш. Она заявила, что приехала увидеть Рут Зардо, но он сомневался в правдивости ее слов. Эбигейл и близко не подошла к старой поэтессе. Сразу же напрямик направилась к Винсенту Жильберу.
– И когда вы ушли отсюда?
– Из библиотеки? Когда начался фейерверк.
– Вы не были в комнате во время обратного отсчета секунд?
– Чтобы люди начали меня обнимать? – Жильбер скорчил гримасу. – Ну уж нет.
Но у Гамаша мелькнула мысль, что святой идиот, может быть, явился сюда, чтобы не оказаться в неприятной ситуации: вдруг никто не подошел бы обнять его?
– Вы выразились туманно сегодня, – сказал Гамаш, – когда я спросил, каким образом вы прочли труд профессора Робинсон. Теперь я снова задам вам этот вопрос. Как получилось, что вы его прочли?
– Господи боже, это было несколько месяцев назад. Я уже и не помню. Память не та стала, хоть плачь. Зимы долгие, а гости ко мне почти не приходят. – Он посмотрел на Гамаша. – Но вы исключение, Арман. Вы приносите мне книги.
Гамаш кивнул. Каждый раз, подходя к бревенчатому домику, он вспоминал Торо [73], который сказал как-то о своем убежище на Уолденском пруду: «В моем доме было три стула – один для одиночества, два для дружеской беседы, три для гостей» [74].
У Винсента Жильбера было два стула. Компанию он не любил, а компания не любила его.
– Кто-то прислал вам исследование профессора Робинсон? – спросил Бовуар.
– Вероятно. Поскольку я его прочел.
– И кто же это сделал?
– Не помню. Я много всякого мусора получаю.
– Не сама ли профессор Робинсон?
– Нет.
– Кто же тогда? Знаете, мы же можем и сами выяснить, – сказал Бовуар, хотя пока не предполагал, как это сделать.
Винсент Жильбер не любил, когда кто-то ставил под вопрос его заявления, а потому закусил удила и уперся каблуками в пол. Как упрямый осел, подумал Гамаш. Потом вспомнил несчастного ослика из басни. Невинного, но обвиненного.
И вспомнил еще кое о чем.
– Почетный ректор Роберж говорила мне, что лично проверяла расчеты профессора Робинсон, потом отправила их одному ученому. Она доверяла его слову и желала узнать его мнение. Как всякий хороший ученый, Роберж хотела услышать подтверждение. Вы были выразителем этого второго мнения?
Винсент Жильбер сверлил Гамаша взглядом, который вызывал трепет у нескольких поколений интернов. Но Гамаш отвечал ему тем же.
– Неплохая догадка.
– Колетт Роберж прислала вам эту работу? – продолжал давление Гамаш. Ему требовалось подтверждение, а не игра словами.
– Да.
– Зачем ей это понадобилось? – спросил Бовуар.
– Понятия не имею. Спросите почетного ректора Роберж. Предполагаю, что она подумала, будто это меня заинтересует.
– А с чего она могла так подумать?
– С того, что предложения Робинсон бесчеловечны, а я – знаменитый гуманист.
Как ни странно, его слова соответствовали действительности. И опять, почти как и в случае с Ханией Дауд, перед Гамашем был известный гуманист, который на самом деле не любил людей.
– Как вы познакомились с почетным ректором Роберж? – спросил Гамаш.
– Мы с ней несколько лет назад вместе заседали в одном совете.
– Что это за совет?
Жильбер закинул ногу на ногу, потом скинул, потом устроился на диване поглубже.
– Помнится, это было что-то связанное с благотворительностью. В свое время меня избирали во множество всяких советов. Я щедр по отношению к другим людям.
– Подумайте хорошенько, – посоветовал Гамаш. – Попытайтесь вспомнить.
Доктор Жильбер, не скрывая раздражения, все же смирился с неизбежным.
– Лапорт.
– Ну вот, – сказал Гамаш. – Не так уж трудно.