Безумие толпы
Гамаш хотел защитить его. Но Жан Ги подозревал, что его интерес этим не исчерпывается.
Арман Гамаш хотел узнать побольше об Эбигейл Робинсон. Знание было силой, а ему требовалось как можно больше силы, чтобы оградить от зла внучку и всех, подобных ей. И непохожих на нее.
Жан Ги посмотрел в сторону камина – возле него сидела Хания Дауд, эта выдающаяся женщина. Женщина, которая, рискуя жизнью, столько людей привела в безопасное место. В особенности детей. И при этом потеряла своих.
Он слегка поклонился ей.
Арман, понимая, что происходит в голове у зятя, встал и оттащил стол от угла, освобождая пленника.
– Ты вот ничуть не похож на меня, – сказал он. – Но все же ты мой сын.
* * *Оливье и Габри присоединились к женщинам, и теперь все поднялись, чтобы поздороваться с Арманом и Жаном Ги. Даже Рут.
Обнимая старуху, Жан Ги ощутил птичьи кости под свитером, дырявым от моли, и ему подумалось, что, может быть, безумная старая поэтесса и есть мать Розы.
– Мы тут нахулиганили, patron, – сказал Арман, обращаясь к Оливье и показывая на куски пирога, лежащие на полу. – Можем убрать.
– Не беспокойтесь. Я уберу. У меня есть система утилизации. – Он посмотрел на Рут.
Не поднялась вместе со всеми только гостья в ярком, пурпурном с золотом кафтане и в хиджабе.
– Я хочу представить вас Хании Дауд, – сказала Мирна. – Хания, это наши друзья Арман Гамаш и Жан Ги Бовуар.
Теперь, с близкого расстояния, Жан Ги видел, что на самом деле женщина довольно молода. А выглядела она гораздо старше из-за рубцов на лице и усталых глаз.
Хания Дауд уставилась на них:
– Вы – полиция.
– Да. И соседи, – сказал Арман. – Для меня честь познакомиться с вами, мадам.
Он чуть наклонил голову, но руки не подал, зная, что она отвергнет рукопожатие.
Несколько секунд она смотрела на него, потом произнесла:
– Не люблю полицию.
– Я вас в этом не виню. Я бы тоже не любил полицию, если бы мне, как вам, довелось пройти через такие испытания.
Она улыбнулась ему.
– Я встречала людей, мужчин, похожих на вас. Достойных. Думающих. Наделенных властью. Вы прирожденный лидер, да? – Хания оглядела остальных женщин, и те кивнули. Она подалась вперед и понизила голос, отчего Гамашу пришлось нагнуться, чтобы услышать ее слова. – А еще я знаю, как вы используете свою власть и что вы делаете, чтобы ее удержать. Меня вы не обманете.
– Я и не пытаюсь, – прошептал он в ответ ей. – Вы меня не знаете, мадам Дауд. Надеюсь, ваше отношение ко мне изменится в течение ближайших дней. – Он выпрямился. – Уже поздно, и все мы устали. Надеюсь, вы хорошо выспитесь. Может быть, утром все будет выглядеть иначе.
– Исчезнет снег? Появятся цветы, зазеленеет травка? – Она повернула голову к окну. – Никогда не видела более мрачного ландшафта.
– Нет, – сказал Гамаш. – Снаружи ничего не изменится, но внутри – вероятно. Во всяком случае, можно надеяться на это.
– Можно не только надеяться. При желании мы способны на большее, старший инспектор. Одной надежды бывает мало.
Когда она улыбалась, шрамы от порезов на ее лице становились заметнее.
– Так вы знаете, кто я, – сказал Гамаш. – Вы назвали меня старшим инспектором.
– Мне известна ваша должность, и да, посмотрев новости по телевизору, я вполне представляю, кто вы. И какой вы. – Хания Дауд пробормотала что-то в сторону камина.
– Excusez-moi? [37] – не понял Гамаш.
– Мой французский недостаточно хорош? Я сказала, – она повысила голос, чтобы слышали все, – faible. – Она посмотрела на удивленные лица друзей и соседей. – Я правильно произношу это слово?
– Oui, – кивнул Габри и получил тычки локтями в бока от Оливье и Клары.
– Хорошо. Я только учусь. Французский – красивый язык. Я думаю, faible звучит лучше, мягче, чем английское слово. И имеет множество оттенков. – Теперь она обращалась напрямую и исключительно к Гамашу, другие для нее словно исчезли. – Это слово пришло мне в голову, когда я увидела вас в новостях сегодня, старший инспектор. Оно означает «слабый». «Маленький». «Малосильный». Я верно говорю?
– Это перевод, – согласился он, скорее испытывая любопытство, чем чувствуя себя оскорбленным. И с какой стати Хании Дауд оскорблять его? С какой целью?
Хания поднялась из глубин кресла и заявила:
– Я отправляюсь спать. – Она посмотрела на Клару. – Кажется, я ночую в вашем доме. А на холме имеется роскошная гостиница и спа-комплекс.
– Да. Оберж [38], – подтвердила Клара.
– Отлично. Завтра я перееду туда. А теперь продемонстрирую «самодовольной толпе» жест обожания и пожелаю вам всем bonne nuit.
Она выставила средний палец.
Гамаш посторонился, чтобы пропустить ее, но она остановилась перед ним.
– Вы хотите знать, почему я назвала вас слабым?
– По правде говоря, мне все равно.
– Я думаю: так ли это на самом деле? Вас многое задевает, включая отношение к вам других людей. Вы знаете, что проповедует та женщина?
– Эбигейл Робинсон? – сказал Гамаш. – Oui.
– Массовое убийство. Я несколько раз просмотрела этот репортаж. Я узнала это выражение ваших глаз, когда вы смотрели на нее. В них была ненависть, верно? – Гамаш не опроверг ее предположение, и она продолжила: – Но вы не только не попытались отменить ее лекцию – вы ей жизнь спасли. Несмотря на ваши старания выдать это за героизм, суть вашего поступка мне ясна. Я раскусила вас, старший инспектор. Встречала тысячи таких, как вы. Вы жертвуете деньги. Думаю, даже на мое дело что-то пожертвовали. Вы будете подавать еду голодным и собирать одежду для бездомных. Вы будете произносить страстные речи, но и пальцем не шевельнете, чтобы остановить тирана. Вы хотите, чтобы это сделали другие. Вы хотите, чтобы это сделала я. Вы маленький. Слабый. Лицемер. Я думаю… – Она внимательнее всмотрелась в него. Ее глаза обшарили его лицо, остановились на шраме, пересекающем висок. – Да, я думаю, вы, наверное, хороший человек, – во всяком случае, вам нравится так считать. Порядочный. Но вы еще и faible. А вот я – нет. Я не порядочная и не слабая. – Когда Арман не ответил, она понизила голос. – Лучше не стоять у меня на пути.
– Ей вроде бы собираются дать Нобелевскую премию мира? – сказала Рут, глядя в спину уходящей женщине. – Кто у них еще в списке? Ким Чен Ын? Путин?
Мирна посмотрела на Армана:
– Ну как вы? Похоже, она задела вас за больное место.
Арман хохотнул:
– Виноват, не прикрылся.
«Больным местом», которое Хания задела по догадке или по странному наитию, была недавняя мысль Гамаша. О том, что случилось бы, если бы он среагировал не так моментально…
И частично… частично он сожалел, что успел среагировать. Где-то внутри занозой сидел вопрос: не права ли Хания Дауд, героиня Судана? Ему действительно не хватало мужества?
Уже во второй раз за два дня его обвиняли в трусости. И эти обвинения были связаны с Эбигейл Робинсон.
Он отправился домой вместе с Жаном Ги. По пути Арман думал о шрамах на молодом лице Хании, пытался представить, какой она была в детстве. До этого. Кем бы она стала, если бы родилась и выросла здесь.
Какой она стала бы, если бы ее щеки обдували зимние ветра, а не полосовало лезвие мачете. Он думал о том, каким бы был он, какой была бы Рейн-Мари, какими – Анни и Даниель, если бы они родились в той же деревне, что и Хания Дауд.
Арман остановился на тропинке, ведущей к дому, закинул голову. Посмотрел в ясное ночное небо, на звезды в вышине. Жан Ги тоже остановился и взглянул вверх.
Хотя Жана Ги и разозлило то, что наговорила эта женщина, по большому счету он испытывал облегчение. Часть тяжелого груза свалилась с его плеч.
Поспособствовало улучшению его настроения и то, что он вспомнил о масляных тартах в жестяной коробке в кухне.
Арман тем временем разговаривал с Большим Ковшом, этим огромным небесным сосудом.