Кузнец (ЛП)

— О, боги… — прохрипела она, различая сквозь слезы лишь зеленый оттенок кожи Хакона.
— Я здесь, виния. С тобой все в порядке.
Она резко покачала головой, сжав лицо в ладонях.
— Прости, — прошептала она. Ей не хотелось, чтобы он видел ее такой — растрепанной, сломанной, уязвимой. — Прости… прости, я…
— Тебе не за что извиняться.
Его большие ладони осторожно убрали ее руки от лица, и в следующий миг она снова оказалась в тепле его объятий. Грудь под ее щекой ритмично поднималась и опускалась, сердце билось ровно, успокаивающе.
  
Против воли, она вцепилась пальцами в мягкую кожу его куртки, будто боялась, что он исчезнет, что лишит ее этого хрупкого утешения. Ее тело трясло от всхлипов, грудь сотрясалась, а слезы, не находя выхода, жгли кожу на щеках.
Завтра у нее будет чудовищная головная боль. Она знала это. Придется положить холодный компресс, чтобы к свадьбе не остаться с опухшим лицом. Все должно было идти по плану. Другого выбора не было.
Но сейчас — под осенним небом, в дремлющем розовом саду ее матери — все это теряло значение.
Имело значение лишь одно: ровное биение его сердца, глухо отдающееся под ее щекой. Движение его руки, скользящей по ее спине — вверх и вниз, вверх и вниз. То, как он убрал с ее лица волосы, позволяя ветру остудить пылающие щеки. Как обнял ее за затылок, словно не позволял ей рассыпаться.
Слова сами срывались с ее губ. Бессвязные, может, лишенные логики — но нужные. И он слушал. Он издавал тихие, успокаивающие звуки, кивал, шептал «да» и «я с тобой», пока она говорила.
Она рассказала ему о Бренне — о том, что та делала, чего ожидала, как держала семью. О Джерроде — о его апатии, о вспышках гнева, о сомнении, не стала бы она лучшей сестрой, если бы он выбрал другую судьбу. Рассказала, как редко покидала Дарроуленд, даже Дундуран. О том, как ей нравилось быть леди Эйслинн — и как часто замок казался клеткой. Тюрьмой.
Будто без этого титула она была ничем.
— Нет, виния, — прошептал он, уткнувшись губами в ее волосы. — Ты — это все.
Она хотела возразить, но не нашла в себе сил. Слезы уже иссякали, рыдания утихали, и усталость — тяжелая, вязкая — наступала.
С каждой секундой дрожь отпускала, и к ней возвращались ощущения. Ветер шуршал в ветвях, по саду пробегал легкий сквозняк. Ее нос наконец уловил запах земли, железа, мыла — и кожи мужчины.
Она моргнула и увидела его кадык — толстый, зеленый, выдающийся, такой реальный.
О, судьба.
Смущение вспыхнуло, но было слабым, почти нежным. Ее тело устало, сердце было разбито — и просто не осталось сил, чтобы стыдиться.
Она осталась там, где была — на кузнеце, как вдруг поняла. Он сидел, прислонившись к дереву, вытянув вперед длинные ноги. А она — устроилась между ними, на его груди, в его объятиях, словно на своем месте. И не было во всем Эйреане другого места, где бы ей сейчас хотелось быть.
Слишком измученная, чтобы сдерживаться, она уткнулась носом в ложбинку его шеи и глубоко вдохнула.
Декадентский. Это было первое слово, пришедшее ей в голову. Она чувствовала себя декаденткой — лежа с ним в осенний день, вдыхая его терпкий, пряный, мужской запах. Кожа, железо, мыло.
Он шевельнул ногами, сдвигая их ближе, и руки его сжались, притягивая ее еще крепче.
Через мгновение ей, возможно, станет неловко. Может, она захочет извиниться — за слезы, за слабость.
Но не сейчас.
До тех пор она просто наслаждалась этим моментом. Тем, что у нее был сейчас.
Я хочу большего. Хотела этого сильнее, чем чего-либо в своей жизни.
Эйслинн всегда принимала себя такой, какая она есть. Перемены пугали. Неизвестность казалась опасной.
Давным-давно она сформировала собственное мнение о браке, детях и романтике. Но, как человек, влюбленный в науку и изобретения, она знала одно наверняка: планы меняются. Всегда появляются новые проблемы, новые возможности — и выживает не самый упрямый, а тот, кто умеет подстраиваться.
Хакон… и все, что он мог значить для нее, безусловно, пугали.
И все же — он мог бы стать намного большим.
— Ты в порядке? — спросил он едва слышно, как ветер.
Сейчас да.
Эйслинн выдохнула медленно, глубоко.
Ответ был не таким простым.
Она подтянулась и оперлась на его руку, стараясь улыбнуться. Другой рукой вытерла остатки слез. Он отпустил ее — но не полностью.
Он достал из кармана платок и, с какой-то почти трогательной бережностью, промокнул ее щеки.
Ей хотелось спрятаться от этого смущения, свернуться калачиком, исчезнуть. И все же, хоть она и не смогла встретиться с ним взглядом, когда он прикасался так нежно, она позволила себе остаться — принять утешение.
— Мне жаль, — прошептала она. — Я не…
Не знаю, что на меня нашло.
Хотя на самом деле она знала. Прекрасно знала.
— Это… случалось раньше? — спросил он.
— Иногда, — выдохнула она, сглотнув пересохшее горло. Он был так честен с ней — она не могла быть менее честной в ответ. — Когда я была младше, все было хуже. Просто… когда эмоций слишком много, они должны куда-то выйти. И, к сожалению, выходят вот так.
— Ничего не помогает?
— Наоборот, помогает. Многое помогает.
Свободной рукой она вытащила из кармана деревянную розу — ту, которую он вырезал для нее. Провела пальцем по гладкому лепестку. Это движение, простое и привычное, принесло ей чуть-чуть покоя.
Лицо Хакона исказилось чем-то похожим на боль, когда он увидел, как она держит розу.
— Тебе… нравится?
— Очень, — сказала она с тихой искренностью. — Я всегда ношу ее с собой. Это помогает. Гладкость, простота… заземляют. Есть множество таких мелочей, которые позволяют мне не утонуть в эмоциях. Главное — не поддаваться. Но иногда… я просто не успеваю.
— Мне жаль, что тебе приходится проходить через это в одиночку.
Ее губы приоткрылись. Сердце сжалось.
Не всегда. Родители всегда были рядом. Когда умерла мама — осталась Бренна.
Методы Бренны были… суровы. В буквальном смысле. Она до сих пор помнила вкус пощечин на щеках. И все же — страх перед ними и резкий шок часто помогали. Отвлекали.
Со временем ей стало хватать самой себя. Она научилась скрывать припадки. В первую очередь — от отца. Он полагался на нее, и она не хотела, чтобы он разочаровался. Не хотелa, чтобы он считал ее слабой.
Теперь… теперь она чувствовала то же самое перед Хаконом. Не хотела, чтобы он видел в ней ничтожество.
— Я справляюсь, — прошептала она, и это было все, что могла сказать.
Он кивнул медленно, с задумчивым видом. Она не знала, понял ли он, но он провел пальцем по уху, напоминая ей о своем собственном бремени.
— Спасибо, что заботишься обо мне, — добавила она, все еще не глядя ему в глаза. Смущение вспыхнуло румянцем, и голос стал чуть тише. — Приятно… не быть одной.
— Я всегда буду заботиться о тебе, виния.
Что, если… что, если он…
Во всем его облике читалась серьезность — и, несмотря на это, едва уловимая застенчивость. Напряженные плечи, сжатые в нервный замок руки… но он не отводил взгляда, держал ее взгляд уверенно, не дрогнув.
Она хотела спросить. Хотела быть права хотя бы в ком-то.
А вдруг он тоже это чувствует?
Да, перемены пугали — но в этот раз они были ее выбором.
  
И он того стоил. Она знала это. Знала.
Собравшись с духом, Эйслинн наклонилась вперед, вторглась в его пространство. Он следил за ней глазами, не отводя взгляда, даже когда ее губы коснулись его.
Ее дыхание перешло в легкий счастливый вздох, и она придвинулась ближе, углубляя поцелуй. Ее губы дразнили его — пока еще неподвижные, не отвергающие, но и не отвечающие.