Волхв пятого разряда (СИ)
Горчакова Николай нашел в палате. Князь полулежал на койке с подсунутыми под спину подушками и говорил о чем-то с медсестрой, сидевшей рядом с ним на табуретке. Той самой, что некогда просила Николая познакомить ее с князем. Несвицкий обещание сдержал и, судя по тому, как ворковали эти двое, знакомство оказалось плодотворным.
– Здравствуй, Юрий! – сказал Несвицкий, подходя. Сестра немедленно вскочила с табуретки и смутилась. – Не уходите, – попросил ее Несвицкий. – Понадобитесь. Как чувствуешь себя, герой?
– Неплохо, – Юрий улыбнулся. На бледном и осунувшемся лице улыбка получилась жалкой.
– Рука болит?
– Немного.
– Сейчас полечим. Аглая, – Николай посмотрел на медсестру. – Снимите у него с руки повязку.
– Но как же? – удивилась девушка. – Там швы после операции.
– Они мне и нужны. Снимайте!
Аглая подчинилась. Пока она разматывала бинт, князь морщился, но не стонал. Открывшийся вид на прооперированную рану был неприятен даже Николаю. Стянутые швами ткани, коричневая от йода кожа, кое-где кровит. Несвицкий сел на табурет.
– Сейчас тебе будет немного больно, – уведомил пациента. – Но ненадолго, потерпи.
– Будешь лечить меня, как цесаревну? – поинтересовался Юрий.
– Вот именно. Мышцы с кожей исцелю, но с костью не получится – на такое моих способностей не хватит. Готов?
Горчаков кивнул. Несвицкий положил ладонь на рану, почувствовал, как вздрогнула у Юрия рука – надо полагать от боли, после чего прикрыл глаза. Из ладони привычно потекло тепло. Когда же отклик прекратился, Николай открыл глаза.
– Ты как? – спросил у Горчакова.
– Хм, не болит, – ответил тот и поднял раненую руку. – И двигать ею можно. Да ты кудесник, Николай! Видал, как цесаревну исцелил, но самому прочувствовать…
– Куда бы было лучше, если б не пришлось, – заметил Николай и встал. – Аглая, забинтуйте ему руку, а я пока свою отмою.
Когда он возвратился к койке Горчакова, рука у князя вновь была уже с повязкой. И выглядел он куда получше – даже лицо порозовело.
– Оставьте нас одних, – сказал Несвицкий медсестре. – Мне нужно побеседовать с товарищем.
Аглая вышла.
– Есть ворох новостей, – сообщил Несвицкий Горчакову. – Приятные и грустные. С какой начать?
– С приятной, разумеется, – ответил Юрий.
– Дед мне сказал, что ты представлен к ордену Андрея Первозванного, и что его получишь.
– Спасибо, Николай! – воскликнул Горчаков. – Если бы не ты…
– Причем тут я, – поморщился Несвицкий.
– Но…
– Успокойся. Не я, а ты летел верхом на ящиках со взрывчаткой. Не я направил самолет на батарею ПВО – да так, что от нее осталась только пыль. Так что награду заслужил. А следующая новость неприятная: ты станешь инвалидом и отправишься в отставку, поскольку без одной кости в руке служить не сможешь. Короче, спишут.
– Но как же?.. – Юрий опечалился. – И сделать ничего нельзя?
– Не думаю, но ты не огорчайся. Скажи спасибо, что пуля зацепила только руку. Попала б в сердце – и конец. Остался жить – уже большая радость.
– И чем я буду заниматься, сняв мундир? – вздохнул с досадой Горчаков.
– Империи служить. Ей пригодятся твой ум и доблесть. Для кавалера высоких орденов Варягии открыты все дороги. Дед мне сообщил: в Царицино приедет твой отец. Вот с ним обсудите, куда и кем пойдешь.
– Отец потащит в дипломаты, – князь сморщился.
– Почему б и нет? – пожал плечами Николай. – Стезя почетная и нужная. Подумай! Закончим с этим. Что у тебя с Аглаей?
– А ты с чего интересуешься? – смутился Горчаков.
– Мне не придется уговаривать твоих родителей, чтоб не препятствовали браку с ней, как это было с Касаткиным-Ростовским?
– Сам справлюсь, – буркнул Юрий.
– Я только рад, – Несвицкий встал. – Поправляйся!
– Спасибо, Николай! – промолвил Горчаков. – За то, что нас учил, за то, что исцелил… И за Аглаю, – добавил после паузы.
– Я попрошу Кривицкого, чтобы оставил тебя в госпитале на неделю, – сказал Несвицкий. – Разбирайся с чувствами.
Выйдя из палаты, он обнаружил у дверей Аглаю. Она, как видно, ожидала, когда же волхв уйдет.
– Иди к нему, красавица, – Несвицкий улыбнулся ей. – Решай свои сердечные дела. Запомни: у тебя всего неделя.
– Спасибо, Николай Михайлович! – девушка смутилась и проскользнула в дверь.
Несвицкий улыбнулся и пошел по коридору…
***
Руководитель ГУРа[1] стоял, переминаясь с ноги на ногу – присесть ему не предложили – и еще подавленно сопел. «Мамин пирожок», – фон Лееб вспомнил прозвище начальника разведки Славии и согласился с тем, что окрестили его метко. Розовощекий, пухлый бывший подполковник ГУРа, спешно назначенный его руководителем после того, как предшественника захватили в плен сепаратисты, выглядел растерянным юнцом, которому вдруг поручили ответственное дело. Зря поручили. Фон Лееб возражал, указывая на отсутствие необходимого образования и опыта у претендента, однако же в Берлине не послушали. Там «пирожок» понравился. Говорливый, умеющий польстить и обещать, подполковник вернулся в Славию уже начальником разведки и генералом. И чтоб ему разбиться по пути!
– Скажите, генерал, – в голосе советника звучало омерзение, – кто выдвинул идею атаковать сепаратистов самолетами с взрывчаткой под управлением автоматических устройств?
– Техническое управление ГУРа, – ответил «Мамин пирожок».
– И вы его одобрили?
– Идея была замечательной, – вздохнул розовощекий генерал. – С тех пор, как нас оттеснили с прежних рубежей, утрачена возможность обстреливать Царицыно, мешая жить сепаратистам. Огонь по малым городам в зоне досягаемости нашей артиллерии эффекта не давал – убитых было мало, к тому ж их жителей переселили в глубь территории Нововарягии. Стрелять по опустевшим зданиям бессмысленно – напрасный перевод снарядов. Вот наши инженеры и придумали. Берется старый самолет и загружается взрывчаткой. Командный аппарат ведет его по заданному курсу к цели. Неплохо получилось! Первый самолет едва не угодил в завод, где делают снаряды, но и без того нанес противнику большой ущерб. По нашей информации погибло больше сотни сепаров! Тем самым мы нанесли удар, который не сравнится по результативности с обстрелом из орудий. Воздушные атаки пошли на пользу обществу республики, в котором прежде преобладали пораженческие настроения. Все воодушевились. Два самолета со взрывчаткой противник ухитрился сбить, но следующий уничтожил ангар с ценнейшим оборудованием…
– А пятый – батарею ПВО у Славска, – перебил фон Лееб. – Погибли семьдесят германских офицеров и солдат плюс вооружение стоимостью в двести миллионов! Новейший комплекс будто испарился, а их в Германии не так уж много. Вы представляете себе размер ущерба? Империи не удалось их поразить, у вас – пожалуйста.
– Случайность…
– Неужели? – голос немца зазвенел металлом. – Случайно самолет с взрывчаткой, сделал круг над территорией противника, вернулся в Славию и безошибочно ударил по батарее ПВО, причем, невероятно точно. И вы хотите, чтобы я поверил? Что говорит специалист, который устанавливал на самолет полетное задание?
– Клялся, что ничего не умышлял и программировал все правильно. Целью атаки был назначен госпиталь в Царицыно.
– Разбежка в двести километров, – хмыкнул немец. – Хорош специалист! Погодите… Что значит: клялся? Он умер?
– Перестарались хлопцы при допросе, – смутился «Мамин пирожок».
– Опять случайность?! – фон Лееб, не сдержавшись, перешел на крик. – Генерал! Вы вынуждаете меня отправить рапорт руководству Бундесвера, в котором я потребую не только снять вас должности, но и отдать под суд. Последствия понятны?
Начальник ГУРа побледнел и еле удержался на ногах.
– Герр генерал… Поверьте… Душой и сердцем… Здесь нету здрады.[2] Чтоб я и мои люди замыслили чего-нибудь против Германии? Такое невозможно. Все мы прекрасно понимаем, что без вашей помощи республике конец. Простите!..