Змеи Неба и Пламени (ЛП)

— Ты беспокоишься за его благополучие.
— Я беспокоюсь обо всех них.
— Уверен, они тоже скучают по тебе.
Она играет с лепестками, плавающими на поверхности воды, водя по ним пальцем, и при этом медленно дрейфует в мою сторону. Похоже, она даже не осознаёт, что приближается ко мне.
— А ты? — Она зачерпывает воду ладонью, легко дует на лепестки, заставляя их закружиться. — Расскажи мне о своих хороших воспоминаниях.
— Тебе не интересны жизни драконов.
— Возможно, раньше и нет, — тихо отвечает она. — Но теперь мне интересно.
С неохотой я начинаю рассказывать о вылуплении Варекса, о том, как мы с моими братом и сестрой учились летать, о том, с каким терпением наша мать нас обучала. Как только я начинаю, остановиться становится сложно, и я рассказываю ей о страсти Вилар к стратегии, о том, как она придумывала бесчисленные игры для нас, птенцов. Я вспоминаю, как отец обожал угрей и шёл на любые хитрости, чтобы поймать их. Я делюсь воспоминаниями о полётах моей матери с Варексом, о том, как она наслаждалась грозами и безлунными ночами.
Даже после того, как мы выходим из источника и укутываемся в одеяла, я не могу перестать рассказывать ей всё. Я цитирую строфу из поэмы Гриммав, грубо переведённую с драконьего, и рассказываю, как Мордесса и я стали Наречёнными по настоянию наших семей.
Между моими историями она делится своими — рассказывает о свирепых охотничьих собаках из дворцовых псарен, которые лизали ей руки и скулили, требуя внимания. О пухлых человеческих младенцах и неуклюжих детях, которых она, кажется, любила почти так же, как их собственные родители. О том, как тайком ходила по дворцу, помогая слугам с повседневными делами, потому что ей нравилось быть занятой, чувствовать себя полезной и помогать облегчать их труд.
Когда мы сидим бок о бок в пещере, окружённые нашими воспоминаниями, наши потери становятся чуть легче. И когда мы, наконец, ложимся спать, утомлённые, Серилла пододвигается ближе ко мне в своём одеяле и начинает петь завораживающую мелодию о крыльях и клыках, ветре и море, шёпотах и тьме. Я без слов понимаю, что это песня, которую она сочинила сама, после того как я привёз её на этот остров. Моё горло сжимается, потому что она однажды сказала, что никогда не поёт свои композиции для других. Но сейчас она поёт эту — для меня.
Слёзы скатываются из моих глаз в полумраке — слёзы привязанности, восхищения, изумления, потому что я никогда не слышал песни, которая так идеально воплощала бы дикость, опасность и красоту Уроскелле.
Я просыпаюсь посреди преобразования — магия вибрирует в моих конечностях. В спешке я отползаю от Сериллы и бросаюсь из пещеры, как раз в тот момент, когда моя драконья форма прорывается наружу.
На мгновение, в процессе трансформации, я оказываюсь без тела. Я — ничто. Это самое страшное, что я когда-либо испытывал. Возможно, это похоже на смерть.
Когда всё заканчивается, я встряхиваюсь, расправляя крылья. Раны, где воратрица вырвала мои чешуйки, заживают. Боль ушла, но потребуется несколько недель, чтобы чешуя полностью восстановилась.
Раздражение вцепляется в мою душу горящими когтями. Я яростно взмахиваю хвостом, широко раскрываю пасть и выпускаю поток огня, который накрывает три источника, заставляя густой пар подниматься столбами. Обугленные лепестки кружатся в воздухе, осыпаясь пеплом.
Все идёт не по плану. С тех пор, как умер отец, одна катастрофа сменяет другую. Каждый раз, когда я пытаюсь взять ситуацию под контроль, терплю неудачу. Я устал от этого. Я не привык разбираться с таким количеством эмоций одновременно; я не могу разобрать их, как ракушки, или выстроить в ряд, как кости. Я пытался спрятать их, как тёмные сокровища в глубине пещеры, но они снова вырываются наружу, затопляя меня, давя на плечи. Я спал, но всё равно чувствую себя измотанным. Мы с Сериллой провели блаженный вечер, но с приходом нового утра, когда я снова в своей чешуйчатой форме, наше время вместе кажется таким далёким, словно сон. Тихий покой, который я ощущал, исчез во время внезапного пробуждения, и теперь я чувствую только ярость.
Серилла, завернувшись в одеяло, выходит ко входу в пещеру. Её лицо ещё сонное и слегка покрасневшее.
— Ты снова дракон.
— Очевидно.
Она хмурится.
— Ты ещё ворчливее, чем обычно.
— Мне это не нравится, — рычу я. — Ненавижу, когда меня вынуждают менять тела. Это противоестественно. Я должен был наказать эту колдунью.
— Кроме того, что ты заставил её стать парой Эшвелона? — Она поднимает бровь. — Думаю, этого было достаточно.
— Это было для её же блага. А он влюблён в неё, разве ты не видишь? Ты — человек и должна уметь замечать эти проклятые знаки и понимать, когда кто-то яростно, безнадёжно, мучительно влюблён.
— Ничего себе. — Она моргает, глядя на меня. — Ты заставляешь это звучать таким ужасным.
— Это и есть ужасно. Собирай свои вещи. Пойдём.
— Я хочу снова искупаться в горячем источнике.
— Нет.
Она приподнимает брови и слегка вскидывает голову. На её лице появляется надменное выражение вызова.
— Ты не можешь говорить мне, что делать.
— Ты — моя пленница. Конечно, могу.
Её пальцы театрально подносятся к губам в притворном удивлении.
— Я твоя пленница? Правда? Я совсем об этом забыла. Скажи, дракон, все ли похитители целуют своих пленниц?
— Ты сказала, что сексуальное удовольствие ничего не изменит между нами, — отвечаю я. — Когда я в этой форме, ты будешь делать то, что я скажу, и тогда, когда я скажу.
Её взгляд сверкает вызовом, и она сердито топает обратно в пещеру. Сначала я думаю, что она собирается меня послушаться, потому что она надевает простое белое платье и укладывает все свои вещи в большой свёрток, готовый для путешествия. Но когда упаковка завершена, она оставляет свёрток у входа в пещеру и уходит дальше внутрь.
— Серилла. — Я медленно иду за ней. — Иди сюда.
Она продолжает идти, доходя до конца пещеры, где начинается короткий тоннель.
— Этот тоннель ведёт в тупик, — предупреждаю я её.
— Что? — Она ускользает в тоннель с довольной улыбкой. — Ты не сможешь последовать за мной сюда.
Чёрт.
Я бросаюсь к тоннелю и просовываю голову и шею так далеко, как могу, но она права — мои плечи не пролезают, и я не могу её достать. Мои челюсти с треском захлопываются — злой щелчок, от которого она вздрагивает и ахает, но затем смеётся. Она, блин, смеётся.
— Тебе нужны вода и еда, — говорю я ей. — Тебе всё равно придётся выйти за ними.
Она плюхается на пол и скрещивает руки на груди.
— Отлично. Сиди там и голодай, — рычу я. — Одним ртом меньше кормить. Всё равно еды у нас в обрез.
— Из-за чумы, — говорит она. — Мне до сих пор кажется странным, что она распространилась по всем островам. Что-то же должно было её перенести — птицы, драконы, насекомые… а если насекомые, то, наверное, кровососущие, такие как…
— Кровяные жуки, — тихо произношу я.
— Не знаю, что это, но звучит отвратительно.
Я резко отворачиваюсь от входа в тоннель, подлетаю к выходу из пещеры и взмываю в небо.
Скажи, что я ошибаюсь, Фортуникс. Скажи, что я ошибаюсь, скажи…
У него были кровяные жуки в той пещере, в тех банках. Зачем ему было держать столько? Точно не в качестве питомцев. Должна быть причина, более тёмная цель. Кровяные жуки, заражённые чумой. Если мои подозрения верны, он выпустил их на свободу несколько месяцев назад, зная, что они уничтожат нашу добычу, зная, что они, возможно, даже погубят нескольких драконов.
Зачем?
Потому что, как только наша добыча станет редкостью, нам придётся искать новые охотничьи угодья. Фортуникс должен был знать, что отец не станет захватывать новые острова силой. Родная земля священна для драконов, и мы никогда бы не отняли земли, на которые уже претендуют. Фортуникс знал, что Костяной Король будет торговаться за землю — торговаться с Ворейном, королевством, которому принадлежали ближайшие и богатейшие охотничьи угодья. И, торгуясь с Ворейном, мы стали их союзниками в войне против Электстана — страны, которую Фортуникс ненавидит с тех пор, как они начали охоту на драконов.