Змеи Неба и Пламени (ЛП)

— Слишком поздно. Они уже мертвы.
Я ощущаю, как огонь нарастает в моем животе. Огонь и паника.
— Все самки-воины, мертвы?
— Не только воины, — Ашвелон медленно бьет крыльями, в его голосе звучит опустошение. — Все. Все самки-драконы, любого возраста, везде.
— Какого хрена?! — выдавливает Варекс.
Все самки-драконы, любого возраста, повсюду.
Я расправляю крылья, делая мощные взмахи, поднимаясь все выше и выше. Остальные драконы следуют за мной, поднимаясь прочь от горящего, поверженного города.
Нас осталось вдвое меньше. Я быстро осматриваю всех, взглядом обшаривая мрак, замечая челюстные шипы и локтевые шпоры у каждого дракона. Все они — самцы.
Эшвелон прав.
Я оборачиваюсь к старшему дракону, у которого на челюстях больше шипов, чем у любого из нас.
— Ты почувствовал это? Это правда? Все они…
— Да, мой принц. — Он плачет, огромные слезы катятся по его чешуе и капают с морды. Я никогда не видел, чтобы самцы плакали. Среди драконов слезы — это признак величайшей скорби.
Все самки нашего рода, мертвы, а до брачного сезона остается всего одна неделя…
Это никогда не входило в план. Ворейн никогда не давал понять, что их враги способны на такую разрушительную магию. Если бы мы знали, отец никогда бы не согласился на этот союз. Это неправильно, этого не может быть, это кошмар, конец света…
— Киреаган, — Варекс касается кончиком крыла моего. — Что нам делать?
Мой гнев разгорается медленно, но когда вспыхивает, то пылает жарко и яростно. Я чувствую его сейчас — он бурлит в груди, обжигая каждый нерв.
— Мы выясним, кто за это в ответе, — объявляю я остальным драконам, и мой рык разносится по небу. — И мы заберем у них то, что они отняли у нас.
2. Серилла
— Я сама испекла эти пирожные. Хотите попробовать? — Я поднимаю воздушное лакомство, посыпанное сахаром, и протягиваю его воину, сидящему на кровати.
Он смотрел на свои забинтованные пальцы, но теперь поднимает глаза на меня, его взгляд, как раскаленные угли на лице, испещренном пеплом. — Спасибо, принцесса. Со всем уважением, я не в настроении жевать пирожные.
— Может быть, позже? Сладкое всегда поднимает мне настроение, когда я подавлена. — Я вынимаю нежную льняную салфетку из корзинки, которую несет моя служанка, и кладу ее на кровать рядом с ним. Я ставлю пирожное в центр салфетки, слегка поворачивая его, чтобы сахарная корочка выглядела наилучшим образом.
Воин фыркает, пытаясь рассмеяться, но вдруг задыхается и начинает кашлять, расплескивая темную кровь на мою руку. Капли крови покрывают пирожное.
На мгновение все застывают — моя служанка, воин и я с окровавленной рукой.
Мои телохранители делают шаг вперед.
Как палец, пронзающий корочку пирожного, моя блестящая оболочка разрушается. Я чувствую, как это происходит — яркая, ободряющая улыбка медленно сползает с моих губ, отчаянно радостная маска тает в глазах.
— Простите, Ваше Высочество, — хрипит воин.
— Это моя вина, — напряженно отвечаю я. — Это была глупая идея. Вот, вам нужно отдохнуть. — Я смахиваю пирожное с кровати, откидываю одеяло и поправляю подушки, чтобы он мог на них откинуться. — Это приказ вашей принцессы.
Воин откидывается на подушки и подтягивает ноги на кровать. Я не могу не заметить, насколько грязные у него ноги.
— Норрил, принеси мне таз с водой.
Мой телохранитель немедленно подчиняется и ставит таз рядом с кроватью воина. Мой взгляд останавливается на плотной ткани, которой накрыта корзина с пирожными. То, что нужно. Я вытаскиваю ткань, и пирожные рассыпаются. Смочив ткань в тазу, я начинаю вытирать грязь с ног воина.
— Эти сладости были идеей моей матери, — тихо говорю я, продолжая работу. — Я неплохо готовлю, и она подумала, что для поднятия боевого духа будет хорошо, если я буду прогуливаться по лазарету в своем лучшем платье. Красивое лицо и немного выпечки. Я должна была догадаться, что это не сработает.
— Неплохая идея, — тяжело дыша, отвечает он. — Многие раненые будут рады и сладостям… и красивому лицу.
— Но вы ранены сильнее, чем думал врач, не так ли? — Я снова оборачиваюсь к телохранителям. — Норрил, немедленно приведи врача, или лучше целителя.
— Я попробую, принцесса, — отвечает Норрил. — Но кузен говорит, что целителей сейчас не хватает. Большинство из них нужны в ожоговых отделениях.
Его тон пробирает меня холодом. Я не проходила по ожоговым отделениям, но видела мужчин и женщин, которые выходят оттуда, навсегда изуродованные, несмотря на усилия врачей или магию целителей. И ожоги эти не только от огня. Есть обморожения от ледяных драконов, ожоги кислотой от драконов, что плюются ядом, и ожоги от тьмы, оставленные драконами, изрыгающими черную энергию. А те, кто получил ожоги тьмы, — это еще счастливцы. Говорят, что если кого-то поразит сфера тьмы полностью, его затягивает в центр, и он исчезает навсегда.
Драконы вступили в войну всего шесть недель назад, и именно из-за них мы проигрываем войну с Ворейном. В тот момент, когда король Ворейна заключил союз с этими чудовищами, мы были обречены. Мать была слишком упряма, чтобы признать это. Она и Верховный колдун утверждают, что они работают над секретным оружием, которое изменит ход войны в пользу Элекстана. Но вместо этого мы продолжаем умирать.
Говорю «мы», но это они. Наши сильнейшие граждане, скормленные военной машине, раздавленные ее шестернями, как этот воин на кровати, дыхание которого скрипит в его груди, словно Смерть стучит холодными пальцами по его ребрам.
— Оба отправляйтесь искать врача, целителя — кого угодно, — приказываю я охранникам. — Не возвращайтесь без кого-либо из них. Поспешите!
— Но, Ваше Высочество, наша обязанность — защищать вас, — возражает Норрил. — Одна из медсестер может…
— Взгляни вокруг, Норрил. Здесь всего две медсестры, обе заняты другими пациентами. Со мной все будет в порядке. Я не сдвинусь с места, обещаю. А теперь идите!
Телохранители спешно уходят, подгоняемые очередным приступом кашля раненого воина. Я снова ополаскиваю грязную ткань, выжимаю ее и протягиваю воину, чтобы он мог вытереть окровавленную ладонь.
За эти семнадцать месяцев проклятой войны я много раз чувствовала себя беспомощной, но никогда так сильно, как сейчас.
Я бросаю взгляд через плечо на свою служанку, Парму. Ее лицо белое как соль, и она выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок.
— Парма, раздай пирожные всем, кто захочет, — говорю я. — Я останусь с ним.
Она кивает и спешно уходит между кроватями раненых.
Я поворачиваюсь к воину, как раз в тот момент, когда он снова начинает кашлять. Инстинктивно я хватаю его за руку, и он с благодарной отчаянностью сжимает ее.
— Хотела бы я знать, что делать, — шепчу я. — Как помочь тебе.
Он не отвечает. Ему тяжело дышать.
Поспеши, Норрил. Пожалуйста, поспеши.
Если бы у меня была магия. Если бы я могла коснуться груди этого человека и направить целительную энергию по его телу, успокоить сосуды, расслабить мышцы, остановить внутренние раны, облегчить спазмы легких.
— Держись, — говорю я ему. — Держись. Помощь уже в пути.
Но его тело напрягается, глаза широко распахнуты, тело выгибается, судорожно пытаясь вдохнуть воздух. Его пальцы сжимают мою руку с безумной силой.
— Помогите! — кричу я. — Нам нужна медсестра!
Но две медсестры, которых я видела в этом отделении всего мгновение назад, должно быть, ушли за чем-то. Здесь больше никого, кроме меня, Пармы и раненых солдат. Женщина на ближайшей кровати, кажется, без сознания, и никто из остальных не откликается на мой зов. Возможно, смерть стала для них привычной, или они слишком измотаны и подавлены, чтобы помочь кому-то еще.
Рука воина слабеет в моей. Когда я смотрю на него, он уже расслабился на подушках. Его рот приоткрыт, а глаза остекленели, больше не видя. Кровь стекает из уголка его губ.