Змеи Неба и Пламени (ЛП)

Слабый свет пробивается сквозь розовый фильтр моих век.
Ресницы вздрагивают.
Вместо бархатного балдахина с золотыми кистями, передо мной камень. Камень, покрытый множеством тонких узоров — переплетённые круги, пересекающиеся треугольники, завитки, ромбы и волны.
Вместо прохладных атласных простыней и роскошного матраса, я лежу на своей брошенной одежде и на толстом слое утрамбованной, мягкой травы.
Вместо нежных голосов служанок, пробуждающих меня, и шипения горячей воды, наполняющей мраморную ванну, меня встречает низкий, повторяющийся гул и далёкий шёпот океана.
Воспоминания накрывают меня, словно тошнота, словно кинжал в мозгу.
Все исчезло. Война окончена. Проиграна. Мать повержена, возможно, уже заключена в темницу или мертва. Королевство разорено. Все, кого я когда-либо знала, все, кого считала неизменными, исчезли. Мои служанки, телохранители, повара и садовники, курьеры и слуги, клерки и врачи, конюх и его подмастерья, фермеры, привозившие свои тележки ко дворцу и наполнявшие наши кладовые лучшими продуктами. Я любила встречать их и расспрашивать о семьях. Они всегда радовались, когда я вспоминала подробности об их близких. Иногда, если они приводили с собой детей, я дарила малышам маленькие подарки, чтобы увидеть, как светятся их глаза.
Одним из тех, по кому я особенно сильно скучаю, был милый маленький сын второй поварихи, Тарен, чьё рождение я видела два года назад. Его мать, Хули, спросила меня, стану ли я его опекуном, если с ней что-то случится, и я согласилась. Я обожаю детей, но этого маленького мальчика я люблю всем сердцем… я заботилась о нём и играла с ним столько раз, что и не сосчитать. А теперь я даже не знаю, в безопасности ли он и его семья.
Всё исчезло.
Из-за этих чертовых драконов. Из-за моей матери, из-за Ворейна, из-за целого ряда причин — и безрассудных, и разумных, что привели к этой войне. Но сейчас весь мой гнев и горечь сосредоточены на огромном черном драконе, который спит на каменном полу. Остроконечные шипы вдоль его спины поднимаются и опускаются с каждым медленным вдохом.
Говорят, утром все кажется лучше, но он так же огромен и страшен, как и вчера. Его черные чешуйки сверкают в свете, струящемся у входа в пещеру.
В любой другой день мне, возможно, понравился бы этот нежный утренний свет и кусочки розовых облаков, которые я могу увидеть снаружи. Я могла бы наслаждаться полетом морских птиц в небе, их пронзительными криками, свежим ветерком, что подхватывает их и врывается в пещеру, мягко касаясь моих щек. Но мои боль, страх и неопределенность слишком сильны, чтобы утреннее великолепие могло их унять.
Может, немного это все же поднимает мне настроение. Дает мне достаточно сил, чтобы вспомнить свою стратегию — раздражать черного дракона, пока он не сойдет с ума. Сделать его жизнь настолько невыносимой, насколько смогу. Узнать о нем все, чтобы ранить его словами, даже если я не могу поразить его оружием.
Он умен и горд — это ясно. И это играет мне на руку. Умные люди легче раздражаются — мелкие досадные вещи задевают их сильнее. А люди с истинной гордостью особенно чувствительны к несправедливым обвинениям.
Эти более изощренные пытки придут позже. Пока начну с чего-то абсурдно простого. С того, что проверит терпение моего тюремщика. Возможно, это закончится тем, что меня сбросят с обрыва, но я рискну.
Сначала я тихо справляю нужду в другой части гнезда. Ноздри дракона вздрагивают, но его дыхание не меняется, и глаза остаются закрытыми.
Гнездо было гигантским, достаточно большим, чтобы вместить двух драконов его размера и оставить еще место. Неподалеку от него тонкая струя воды вырывалась из каменной стены и текла вниз, пробегая по канавке в полу, прежде чем вновь исчезнуть в скалах. Я выбралась из гнезда и принюхалась к воде. Она пахла чистотой. Осторожно попробовав, я почувствовала, что она была сладкой и свежей, и принялась пить большими глотками, пока мой язык и горло не перестали ощущать сухость.
Удовлетворив первостепенные потребности, я направилась вдоль ближайшей стены пещеры, едва касаясь кончиками пальцев рядов декоративных узоров. «Красиво», тихо сказала я себе, но подавила это восхищение и мелодичные строки, что всплыли в моей голове — гимн восхитительному искусству, проявившемуся в столь жестоком месте.
Песни приходят ко мне вот так, в моменты, когда я теряю бдительность. Обычно появляется одна или две строчки, полностью сформировавшиеся, с идеальным сочетанием музыки и слов, и тогда я мысленно играю с этой идеей, пока не превращу её во что-то полное и насыщенное.
Но я отказываюсь сочинять песню об этом месте. Мой тюремщик и его клан убийц не заслуживают её. Поэтому, вместо той, я выбираю самую раздражающую песню, которую знаю, и начинаю петь её. Громко. Радостно.
— Когда-то у меня была жена,
Что забрала мою жизнь,
И похоронила меня
Под водой морской.
Моряк поймал меня в свою сеть
С лодки, что выиграл в пьяном споре.
Я поглотил его душу,
Чтобы стать целым,
И отправился в таверну, чтобы выменять эль,
И трактирщица молила: «Расскажешь мне историю?»
И я ответил…
Когда-то у меня была жена,
Что забрала мою жизнь,
И похоронила меня
Под водой морской.
На третьей строчке глаза дракона распахиваются. Длинная шея выпрямляется, поднимая огромную треугольную голову с элегантными, заостренными челюстями. Он моргает густыми черными ресницами, прикрывающими желтые глаза с вертикальными зрачками, и слегка встряхивается. Надбровные гребни сдвигаются в выражении, так похожем на озадаченный хмурый взгляд, что мне едва удается удержаться от смеха. Но я продолжаю петь, а он продолжает смотреть на меня, словно полагает, что я сошла с ума.
Я вижу тот самый момент, когда он понимает, что это песня по кругу, та, которая никогда не кончается, и что я собираюсь петь ее бесконечно.
— Я очень мало спал, — его глубокий голос разносится по пещере, вызывая легкую дрожь на моей коже, но я продолжаю петь в том же ритме, не обращая внимания на его слова. — Ночь была трудной. Но ты человек, так что, полагаю, нет смысла просить немного уважения.
Уважения? Будто не он похитил меня вчера. Какое наглое высокомерие. Ему повезло, что у меня приятный голос. Это могло бы быть намного хуже для него.
Дракон поднимается и садится, приняв позу, которая кажется собачьей, что я вспоминаю еще одну потерю — гончие в охотничьих псарнях дворца. Я часто тайком навещала их, хотя мать строго-настрого запрещала мне это. Она говорила, что это дикие звери, выведенные для охоты и убийства. Но ни один из них никогда не поцарапал меня даже зубом.
Я пою громче, добавляя в слова вызывающий акцент.
Дракон фыркает с отвращением, затем обнюхивает воздух, его взгляд становится подозрительным.
— Ты… ты пописала в моем гнезде?
— Я поглотил его душу, чтобы стать целым, а затем отправился в таверну обменять её на эль, — сладко продолжаю я, нарочито игнорируя его возмущение.
— Ты хоть представляешь, сколько времени я потратил на это гнездо? Собирал материалы, выбирал только лучшие куски, утрамбовывал травы, формировал и сплетал края… — вместо того чтобы повышать голос, дракон говорит все глубже и мрачнее, словно надвигающийся гром, и его тело с каждой секундой кажется выше, шире, страшнее. Его плечи и грудь тяжело вздымаются от яростных вдохов, а в ноздрях вспыхивает оранжевый жар.
Я хочу оставаться дерзкой, но дрожь все же проникает в мой голос, несмотря на все усилия.
— Это гнездо было для нее. Для наших детенышей. — Пламя мелькает у него в пасти, пока он говорит. — А ты загадила его.
Мой голос срывается, превращаясь в испуганный писк, когда он бросается ко мне. Его широкая, чешуйчатая щека ударяет меня в плечо, сбивая с ног и швыряя обратно в гнездо.
— Когда детеныши мочатся или гадят в гнезде, мы тычем их морды в грязь, чтобы они поняли, что нельзя портить место, где они спят. — Дракон поднимает мускулистую переднюю лапу и переворачивает меня когтями, укладывая лицом вниз. Один из его когтей цепляется за спину моего платья, и он тащит меня к тому месту, где я облегчилась этим утром.