Греховная страсть
В этот самый момент я услышала, как спускается месье Лебадо. Я быстро спрятала флакон в карман и притворилась, будто размышляю над тем, как можно исправить то, что разрушили рабочие. Он остановился на последней ступеньке, посмотрел на балюстраду и тяжело вздохнул.
— Прости меня, Мари, но если ты знаешь, что еще хочет изменить или перестроить святой отец, лучше скажи мне сразу. Еще одной такой картины я не переживу. — Тон его был такой недовольный, будто это была моя идея реставрировать церковь.
— Ничего не могу вам сказать, он не обсуждает свои планы со мной, — ответила я.
Месье Лебадо с удивлением посмотрел на меня:
— Он поступает так, будто все здесь старое и прогнившее, но это не так. Хотя церковь и старинная, но здесь много чего простоит еще века. Скажи ему и это тоже, Мари. — Он спустился с последней ступеньки и стал медленно удаляться.
Я же села на лестнице и стала бережно разворачивать бумагу, она была очень хрупкая. Вверху листка был эскиз чего-то похожего на нашу церковь. Художник явно пытался обратить внимание на алтарь, самый маленький, который находился у северной стены, посвященной Святой Деве Марии, с черными плитами перед ним.
Ниже эскиза было несколько строчек текста, похоже, на латинском языке, написанных неровным почерком.
Я вошла в основной зал церкви. В этот же момент туда пришла мадам Флетч, жена булочника. Она встала на колени перед алтарем и читала молитву, склонив голову. Я свернула бумажку и убрала ее в карман. Затем неспешно направилась к алтарю у северной стены. Я сосчитала количество плит перед ним. Одна из плит прямо у алтаря казалась необычно большой, точно больше, чем все другие на полу. Я стала отходить, поглядывая, не заприметила ли мои действия мадам Флетч. Но глаза ее были закрыты, а губы беззвучно шевелились, произнося слова молитвы.
Я вышла, снаружи никого не было, я снова достала бумажку. Рисунок был точной копией алтаря, вплоть до всех плит на полу. Я заметила новый знак: слабую точку справа в углу самой большой каменной плиты.
Я почувствовала себя очень неловко, стоя здесь, на ярком дневном свете, держа в руках бумажку. Мне казалось, что из-за угла за мной следят и видят мою ладонь насквозь. Я не могла больше носить эту тайну в себе или «в своем кармане», не понимая, что же я нашла и что теперь со всем этим делать. Я решила отнести все это Беранже, так как точно знала, что он читает на латыни и прояснит мне наконец, что все это значит.
Он открыл дверь с куском хлеба в руке.
— Заходи, — сказал он, подвигая мне стул к маленькому кухонному столу. Он предложил мне сесть и только потом обратил внимание на выражение моего лица, сам заволновался и спросил:
— Что случилось?
Я резко подала ему флакончик и бумажку. Пока он все рассматривал, я рассказала ему обо всех деталях, которые отметила для себя и смогла запомнить. Особое значение я предала плите у алтаря. Беранже изучал бумажку с интересом.
— Что там написано? Это латынь?
Он выдержал момент, прежде чем ответить.
— Это фрагмент из Писания: «Открылись ли тебе врата смерти? Видел ли ты врата великой темноты?»
— Странно! — сказала я.
Он снова исследовал бумажку некоторое время. Потом, отправив в рот последний кусочек хлеба, сказал:
— Покажи мне, где ты это нашла, Мари.
У подножия колокольни я показала ему деревянную балюстраду, которая, падая, разбилась, и обнажилась щель, из которой я все это и достала. Он наклонился перед ней, как и я, и вгляделся в темноту. И когда он там больше ничего не нашел, он прикрыл щель штукатуркой.
— Замечательно, — прошептал он, вставая.
— Кто-то спрятал это, пытаясь избежать каких-то проблем, — сказала я.
— Да!
— И как вы думаете — что все это значит?
— Мне, правда, нечего сказать, — произнес он, убирая флакон в карман.
— Думаете, там что-то спрятано? Эти знаки кажутся мне намеренными.
— Спрятано? Что, например? — повернулся он ко мне.
— Я не знаю. Что-нибудь дорогое.
— Ты сокровища имеешь в виду? — Глаза его блеснули.
Я пожала плечами, сама тут же усомнившись в своих словах:
— Может быть.
— Возможно, — начал он, — это простая чернильная капля, случайно упавшая на лист, когда писали эту бумагу.
Больше у нас не было времени обсуждать найденное мною. Беранже нужно было готовиться к мессе, а мне надо было идти, чтобы продолжить прерванные дела. Но все последующие часы я могла думать только об этом маленьком флакончике с бумажкой и ни о чем больше. Должно быть, какой-то из прежних священников сотворил это послание, потому что ни один взрослый человек в нашей деревне не мог толком ни читать, ни писать, особенно по-латыни. Они получали все новости на мессе, либо в таверне, либо соседка передавала соседке. Они не могли читать книг, потому что большинство не умели читать, так же обстояли дела с их дедушками и бабушками. Тем более бумага была написана не просто на латыни, а это была цитата из Библии. Кто еще, кроме священника, будет цитировать Библию? Я пришла к выводу, что именно так все оно и было. Но что именно он спрятал под плитой? Может, там содержится какое-нибудь страшное послание от Иова?
Разговор за ужином в этот вечер был напряженным, и весь вечер был заполнен разговорами моей матери. Беранже и я не могли вернуться к обсуждению найденного мною. Я все поглядывала в его сторону, надеясь поймать его взгляд, но, даже поймав, я ничего не могла разглядеть, столь он был непроницаем. Но вскоре он посмотрел на меня очень пристально. Я не могла понять причину и подумала, что может быть он злится на меня, но не могла сообразить за что.
Мать стала злиться, что никто не обращает на нее должного внимания и никто с ней не разговаривает, бросила ложку на стол и забрюзжала на меня:
— Ну, хватит кокетничать, Мари, ты смущаешь нас обоих.
Когда я завершила все свои дела после ужина, я всем сказала, что должна еще сделать кое-что у священника, и понеслась по пятам за Беранже.
— Это был священник, — заявила я прямо с порога.
Но его не интересовало мое предположение.
— Послушай, Мари, ты ведь никому не говорила о том письме, которое я получил в прошлом году?
— Нет, — выпалила я, удивленная его вопросом.
— Ни Мишель, ни даже своей матери?
— Да нет же, нет! — заверила я его. — Ни одной живой душе, святой отец, как вы и просили.
— Спасибо тебе, Господи! — громко выдохнул он.
— За что? — спросила я.
Он стал мне рассказывать:
— Ты, наверное, уже догадалась, Мари, о нашем благодетеле, который дает нам деньги на реконструкцию церкви?
— Ну, — уклончиво ответила я, — у меня есть подозрения.
— Это тот человек, который восстановил меня в должности местного священника. Я перед ним в долгу.
И он рассказал мне следующую историю.
Однажды ночью к нему в приход пришел человек и принес письмо от высокопоставленной персоны. В письме для него была инструкция, следуя которой он должен был открыть счет в обычном банке в Перпиньяне. Он переведет туда три тысячи франков для Беранже в течение недели. Так же его информировали о том, что эти деньги он должен потратить на восстановление Ренн-ле-Шато. Он хотел, чтобы Беранже время от времени информировал его о том, как движется восстановление, и чтобы он сообщил, если он найдет там что-то неординарное.
На следующий же день Беранже сел на поезд до Перпиньяна, открыл счет и вернулся в Нарбонн ожидать следующих вестей. Как и было обещано, через несколько дней он получил письмо из Карказона, сообщающее, что его услуги снова понадобились в Ренн-ле-Шато.
— Очевидно, этот человек имеет большое влияние на Церковь, Мари. Должно быть, он действительно силен.
— Да, — согласилась я, изумляясь, — а про этот флакон и письмо? Вы думаете, он про них знает?
— Я не уверен, но я обещал сказать ему, если что-то найду.
— Конечно, — сказала я хмуро. Мне не хотелось приостанавливать наше расследование, тем более раскрывать его перед странным, незнакомым человеком. Мне хотелось написать новое письмо и послать ему во флаконе, а самой отодвинуть камень и посмотреть, что же там на самом деле спрятано.