Неизвестная война (СИ)

Представив, как девушки «с низкой социальной ответственностью» в своих чулочках и пальтишках пилят дрова, едва не расхохотался. Но, с другой стороны, девок жалко. На панель от хорошей жизни не идут.
— Свободны, — махнул я рукой, отпуская милиционеров. И на самом деле, у парней служба не мед.
Повернувшись к Артузову, спросил:
— Артур, ты мне недавно говорил об обеде?
— И кто из нас более корыстолюбив? — всплеснул руками Артур. — Определенно, тебя испортило пребывание на вражеской территории, товарищ Аксенов. Упрекает друга в корыстолюбии, а сам за пару слов требует обед без воблы.
— Ты мне зубы-то не заговаривай, — хмыкнул я, — говори, какие идеи?
— А мы с тобой сейчас пойдем в народный комиссариат по военным и морским делам. Как-никак, мы с тобой представляем особый отдел, а он двойного подчинения — РВС и ВЧК. У них там иной раз бывает суп из тушенки да еще и с картошкой. Но честно предупреждаю — может быть, а может и не быть.
В здание нас впустили без вопросов и в столовую тоже. Увы, супчик из тушенки отсутствовал. Зато наркомвоенмор побаловал сотрудников, включая нас с Артуром, щечками из квашеной капусты со снетком. Правда, нам с Артузовым хлеба не полагалось. Все-таки, из другого ведомства.
После обеда, показавшегося на контрасте с воблой, неплохим, мы вышли на улицу.
— Ну что, корыстолюбивый чекист, теперь в столовую на Лубянку пойдешь? — насмешливо поинтересовался Артур.
Прислушавшись к себе, осознал, что если бы и поел, то только не супа из подвалов Лубянки. Везде варят похлебку из воблы, но так скверно, как это делают у нас, я нигде не пробовал. Надо сказать Кедрову, чтобы тот распорядился проверить повара — может, тот скрытый террорист и таким образом пытается вывести из строя чекистов, включая «рыцаря революции»? Дзержинский тоже спускается в эту же столовую, никто ему персонально не готовит. И самое лучше, что можно придумать — расстрелять весь кухонный персонал без суда и следствия.
— Я тебя лучше провожу до Лубянки, а потом досыпать пойду, — решил я.
По дороге я решил задать вопрос, беспокоивший меня со вчерашнего вечера.
— Артур, ты меня по такому вопросу не просветишь — почему в моем удостоверении, там где должность начальника отдела прописана, стоит подпись Дзержинского, а не Кедрова?
Артузов даже остановился.
— А ты разве сам не знаешь? — спросил он с удивлением.
— Чего именно?
— Хотя бы то, что начальником особого отдела с августа является сам товарищ Дзержинский.
Теперь настал черед удивляться мне.
— А как же Михаил Сергеевич? 
— Михаил Сергеевич — человек умный, но неуживчивый. Он же против двойного подчинения выступал, не хотел, чтобы у нас сразу два начальника было — ВЧК и РВС. С Троцким из-за этого поссорился, да и с Феликсом Эдмундовичем, заодно. С Дзержинским-то еще ссориться можно, а вот с Львом Давидовичем — нежелательно. Вот, в результате Михаила Сергеевича вначале членом коллегии ВЧК назначили — вроде, повысили, а потом по решению Оргбюро ЦК РКП (б) с должности начальника отдела сняли, а самого Феликса Эдмундовича назначили. Но саму председателю ВЧК на всех должностях сложно, у него теперь в особом отделе целых два зама.
— А Кедров? Я же ему и разведданные посылал, он меня по возвращению принял.
— А что Кедров? Кедров, вроде как, член коллегии ВЧК, начальство. С другой – реальных возможностей на что-то влиять уже не имеет. Но совсем убирать его из ВЧК нельзя. Он же за полгода целую агентурную сеть в тылу у белых создал. Ты-то ладно, ты сотрудник разведки, лицо официальное. А есть еще и личная агентура Кедрова, о которой никому неизвестно, кроме начальника особого отдела. Убрать Кедрова – всей сети лишиться. Так что, он вроде помощника Дзержинского по агентурной работе.
— Министр без портфеля, — сострил я, хотя мне было не смешно.
— Вроде того, — кивнул Артузов. — Или, товарищ министра.
— Ясно, — кивнул я, задумавшись.
Интересно, почему мне в Вологде ничего не сказали? А с другой стороны — а что мне были должны сказать в Вологде? Для них Кедров по-прежнему большой начальник. 
 
Наталья пришла не в восемь, как обещала, а раньше, часов в шесть. Точно, не переутруждались в Коминтерне. Отстранившись от меня — такого молодого и пылкого, спросила:
— Володька, ты не хотел бы сходить на выставку фарфора?
Ишь, Володькой назвала, что-то новое. Но лучше, чем Владимир и на «вы». Я бы, конечно же, предпочел фарфору что-то другое, но спросил:
— А где это?
— Рядом, во Введенском, минут пятнадцать пешком. Был бы извозчик, добрались бы за пять.
Во Введенском переулке? А где такой?
Пока мы шли, я уже понял, что Введенским называется нынешний Подсосенский переулок, а место, куда идем — усадьба Морозовых. Связать усадьбу с открывающимся музеем фарфора не сложно. Стало быть, у меня появился шанс посмотреть первозданную коллекцию самого Алексея Викуловича Морозова! Фигура чуть пониже, нежели его родственник Иван Морозов или их друг-соперник Сергей Щукин, но тоже не слабая, оставившая в русском искусстве огромный след. 
Открывайся подобная выставка в мое время, у входа стояла бы толпа. Помнится, два часа простояли с женой в очереди на импрессионистов из бывшей коллекции Щукина, впервые собранную вместе из разных музеев. 
Во Введенском переулке народ не толпился, посетителей немного, но это и хорошо, можно внимательно посмотреть, и никто не станет пихать локтями. Жаль только, что освещение слабовато.
Есть у меня слабость к художественному фарфору, хотя дома его не держим. На дорогой денег не хватит, а покупать ширпотреб нет смысла.
Я с интересом принялся рассматривать тарелки, всевозможные вазы и фигурки. Мейсенского фарфора здесь много, но кого этим удивишь, если половина изделий саксонских мастеров уходила в Россию? А лучшие образцы нужно смотреть в Дрездене, да кто меня туда пустит, «невыездного»? 
О некоторых изделиях из фарфора лишь слышал, а видеть не доводилось. Ага, конфетчица из первых изделий самого Виноградова. Раритет. Вон замечательные фигурки, изображающие персонажей пушкинской эпохи — целых три Щепкина и один Булгарин.
Чернильный прибор, выпускавшийся на заводе Попова. В среде коллекционеров его называют «Иван Грозный и Борис Годунов, играющие в шахматы». Весьма популярный сюжет русской культуры благодаря легенде, согласно которой Иван Грозный скончался во время этой партии.
Два шедевра русского фарфора девятисотых годов — статуэтки «Дама с маской» и «Влюбленные», созданные по эскизам Константина Сомова. 
Влюбленные не похожи на молодых супругов, скорее напоминают воркующих любовников. Кавалер почти лежит на коленях у своей дамы, а та довольна. 
А это самое интересное — серия «Народы России», начатая еще во времена Екатерины Великой и законченная при последнем императоре.
— Интересуешься гарднеровским фарфором? — поинтересовалась Наталья, уже успевшая пробежаться по всем залам. Видимо, ее фарфор не особо интересовал. Или уже насмотрелась на него раньше, в бытность свою дочерью графа.
— Почему гарднеровский? — удивился я.
— А это не гарднеровский? Ой, Володя, я в фарфоре никогда не разбиралась. Знаю только — есть Гарднер, а есть еще Веджвут, а был еще Кузнецов, но друг от друга не отличу, — засмеялась Наталья. — Моего отца это возмущало — мол, как же ты можешь спутать фаянс с фарфором? А я ему — папенька, а не все ли равно, из чего щи хлебать?
— И не стыдно хвастаться своим невежеством? — услышал я в стороне раскатистый бас, а Наталья, словно девчонка, взвизгнула и повисла на шее солидного и уже не очень молодого человека.
 
— Эх, Наташка, виноват, Наталья Андреевна, надо было тебя в детстве почаще без сладкого оставлять, а еще лучше — по попке шлепать, тогда не выросла бы такой невеждой, — вздохнул мужчина и, поцеловав женщину в щечку, осторожно поставил ее на пол.
— Владимир, хочу тебе представить — Алексей Викулович Морозов, коллекционер. Он в прошлом году передал свою коллекцию Советской России. Алексей Викулович — директор музея фарфора.