По степи шагал верблюд
– Нравится? – Сабыргазы так гордился, как будто это он вырыл пещеру, а не могучий седой Иртыш, которому вообще нет дела до человеческих судеб.
Караванщик пошел вдоль берега и скрылся из глаз. Чжоу Фан поднялся на берег, дал Каракулу полизать соленую ладошку и стал ждать. Через четверть часа над пригорком показался лисий малахай. Все в порядке.
На встречу явились два русских джигита на грязно-белой лошади, запряженной в неказистую телегу. Один оказался проворным карликом с одутловатой шеей, он много и быстро-быстро говорил, поминутно шикая и оглядываясь. Второй – крепкий, статный, с кудрявыми темными волосами, торчавшими из‐под заломленного набок картуза, в полосатых штанах, заправленных в начищенные до блеска сапоги.
– Это еще что за китаеза? Где Идрис, черт-перечерт? – хрипло спросил коротышка, ощупывая прибывших неспокойным взглядом.
– Ассалам уалейкум, Егор. Неприятность с Идрисом. Видишь, и меня задело. – Сабыргазы слегка пошевелил раненой рукой. – Это мой новый помощник.
– А мы с ним не погорим?.. Эй, китаец, ты молчать умеешь? – Странный вопрос: Чжоу Фан пока не вымолвил ни слова. – Ты за него ручаешься, Сабыр? А не то – того.
Что «того»? Удивительный все‐таки русский язык.
Караван-баши кивнул, мол, ручается, на сердце приятно зашебуршалась гордыня. Егор принялся причитать, оплакивая судьбу Идриса, заламывал маленькие ручки, нагромождая одно на другое витиеватые ругательства. Наконец перешел к делу:
– А почему мало привез?
– В этот раз так. – Сабыргазы скривил рот, показав свои замечательные зубы.
– Надурить Егорку хочешь? Не пойдет.
– Я от слова не отказываюсь. Сказал – привезу. Подожди.
– Тогда таньгу вертай, черт-перечерт, с меня спросят.
– Нет. Сказал – жди.
– Так не пойдет, Сабыр. Мы не в игрушки играем. Мне теперь надо Идриску выгораживать, это ж кореш мой, на одной улице росли. Снова монета, черт-перечерт. А ты уйдешь за горы – и фьють.
– Все. Я что мог, сделал. Пойдем, Чжоу Фан.
– Нет, не уходи, – закричал вслед Егор, – завтра в этом же месте буду ждать, принеси остаток. Нет – пеняй на себя.
Интересно, что мог сделать коротышка могучему караван-баши? Вряд ли речь шла о кулачках. Значит, следовало ждать пакостей от властей, а это не в пример хуже.
Лопоухий уже не раз пожалел, что согласился помогать, пусть даже за большие деньги. Но как он мог отказаться? Тот бы все равно использовал его, просто втемную и бесплатно. Наврал бы что‐нибудь и потащил с собой. Не пойти – опасно, так в одно утро можно и не проснуться, остаться лежать где‐нибудь в околке неприметным бревнышком. И не найдет никто, кроме шакалов. А схватят баши урядники, так и весь караван встанет.
Назавтра Сабыргазы на встречу не пошел.
– Сам сходи, – сказал он китайцу, – отвези вот это. – Он передал несерьезный баул. – Скажи, что я заболел. Быстрее возвращайся, и пойдем дальше.
– Я по‐русски плохо разговариваю. Люди те опасные, я не угадаю, чего от них ждать. – Совать ногу в капкан категорически не хотелось.
– Они тебе ничего не сделают, от тебя толку нет. Им я нужен, за старые долги спросить. Тебя это не касается. Им позарез деньги нужны. Деньги – это товар. Они не посмотрят, мой или чужой, заставят отдать. Поэтому я не хочу встречаться. Давай ты топай!
Испуганный и огорченный, Чжоу Фан поплелся на берег. Ивы так же, и даже еще лучше, прятали пещерку на отмели, потому что листья расправлялись с каждым днем. Он привязал ишака в отдалении и снова залез под ивы проверить дивное местечко. Раздвинул рукой живую ширму и замер.
– Проходи, раз явился. – В пещерке сидел Егор со вчерашним приятелем. – Где Сабыргазы?
– Я русский не понимать. Сабылгазы болеть. Сильно болеть. – Чтобы разнообразить небогатый лексикон, Чжоу Фан закашлялся, схватился за горло, потом зачем‐то за ногу, как будто эти органы могли страдать одной и той же хворью. Он разглядел торчащие из мешка стволы обрезов. Нехорошо.
– Везучий, черт-перечерт. А мы с ним поговорить хотели по душам. – Егор встал, став чуток повыше, всего на каких‐то пять вершков.
Коротышка снова хрипло и непонятно залаял, но китаец догадался, что у того имеется подмога и он намерен навестить стоянку и самолично побеседовать с караван-баши.
– Пойдем со мной. Кушать. Пить. Вместе ехать к Сабыргазы. – Карлик сопровождал корявые слова аппетитными жестами, показывая, как будет потчевать гостя, если тот согласится его сопровождать.
– Нет. Я ходить одна. Вместе не мозно, – не соглашался озадаченный порученец.
– Ладно, ладно, одна так одна. Мы с Семой тоже подъедем, так сподручнее, – сдался Егор, а повернувшись к тому, кого называл Семой, добавил вполголоса: – Предупредим десятского. Если не захочет добром платить, отправится к Идриске в компанию.
Чжоу Фан понимал по‐русски значительно лучше, чем говорил. Сабыргазы задолжал приятелям, и они непременно желали получить свое. Сейчас отдадут караванщика в руки властей. Оно и ладно бы, но ведь и всех, кто в караване, запрут за решетку. А товары растащат. Через полгода ли, через год ли их выпустят, но что станет за это время с их торговлей, с верблюдами? Аи [12], злые духи неуклюже играют его судьбой в цзянь-цзы [13], вот-вот совсем уронят, и предстоит лопоухому неудачнику валяться под ногами у каждого, желающего его попинать.
– А подожди-кась туточки с нами. – Егор что‐то прочитал в лице Чжоу Фана – опять подвели глаза. – Все‐таки вместе пойдем, посиди-кась. – Он схватил за рукав халата и потянул книзу.
Китаец опешил, но лишь на миг. От коротышки большого вреда ждать не приходилось, главное, чтобы здоровяк не успел вскочить. Он оттолкнул Егора и метнулся к выходу из пещеры. Забыв, что за ивовой ширмой плещется холодная река, плюхнулся в воду, хотел выбраться назад, но передумал, пожалел времени. Неуклюже вращая прилипшими рукавами, Чжоу Фан поплыл к середине, заранее оплакивая приговоренную шапку. Быстрое течение подхватило и понесло, стаскивая сапоги и пеленая в тяжелые полы чапана. Он нырнул, стянул под водой халат, вынырнул, плыть стало значительно легче. Стремнина шумела и рычала, неслась разъяренной волчьей стаей мимо озадаченных берегов – куда там преследователям! Ему удалось выловить ак-калпак, уже хорошо. Егор с высоким приятелем провожали взглядом мелькающую в волнах черную макушку.
Он проплыл много, с пару верст, даже не плыл, а просто лежал в холодных ладонях быстрых волн. Выбрался на берег возле самого караван-сарая, разделся, выжал одежду и снова налепил на тело мокрые, непослушные штаны и рубаху. Спасенную шапку прижал к груди, чтобы не стекали по лицу речные капли. Прибежав к своим, растолковал караван-баши, чтó понял из разговора, и поскорее тронулись в путь: в сумерках уже грузились на баржу, а с рассветом вышли на речной простор. Сабыргазы не скрывал, что остерегался преследователей. Успели. И вправду везет желтоглазому. Под мерный плеск волн Чжоу Фан, получивший волею жестокой судьбы чужую роль в плохом спектакле, искал ответы на непростые вопросы. Как отвязаться от участия в опасных игрищах? Не поздно ли еще и какой удел ему уготован? Пропасть в российской тюрьме, сгнить на каторге, никогда не увидеть родных рисовых полей? Или просто сложить голову на маковом поле под берегом строптивого Иртыша или Ишима? И не оправдать надежд придирчивого доброго Сунь Чиана. Про обещанные за помощь деньги он уже не думал: не до барышей, хорошо бы своего не растерять.
Сошли на берег, занялись торговлей. Близился конец мытарствам: через неделю заблестят купола петропавловских церквей. Хотя есть ведь еще обратная дорога… Рано радоваться.
Петропавловск – уездный городок Тобольской губернии – запомнился с прошлых поездок диковинным гербом: щит, разделенный на два поля. На верхней половине – тобольский герб, а на нижней, именуемой серебряной, – коротконогий верблюд, навьюченный двумя тюками наперевес и ведомый в поводу неказистым азиатом в беспоясном чапане и киргизской шапке, точь‐в-точь как подаренная бедолагой Идрисом. Знать, чтут в этих местах караванщиков.