Ткань наших душ (ЛП)

Его болезнь теперь имеет для меня больше смысла…Такой трагический несчастный случай и его окружение после этого?
Я даже не могу себе представить.
— Куда ты пошла?
— А? — Моя голова наклоняется к Лэнстону.
— Ты только что куда-то ушла. О чем ты думаешь?
Голова такая тяжелая, а в груди еще тяжелее.
— Сумасшедшем парне, который нас мучает.
Мои пальцы касаются кольца.
Я смотрю на дверь в кабинет Джерико. Лиам сейчас там, обсуждает свой отъезд из «Харлоу».
Одна неделя.
Мы уезжаем. Мы с Лэнстоном переезжаем в Бостон, а Лиам остается в «Харлоу», чтобы держать Кросби здесь, пока его не поймают…или пока Лиам не позаботится о нем.
Это не убийство, говорю я себе.
Лиам не сказал прямо, что собирается его убить… но я думаю, что это подразумевается.
Я говорю себе это снова и снова. Кросби сделает нам больно, уже сделал. Он пытается убить нас… Лиам просто защищает нас от него.
— Я защищу тебя, Уинн. — Лэнстон успокаивающе пожимает мою руку. — Всегда.
Я перевожу взгляд на камин и падаю на диван.
— А кто же тогда тебя защитит?
Он смеется, а я смотрю на него, подняв бровь.
— Разве это не очевидно? Лиам, конечно.
XXXVI
Уинн
Моя последняя консультация травмирующая. Все карты на столе.
— Можешь рассказать нам, что заставило тебя замкнуться в себе? Что причинило тебе боль?
Я смотрю на Джерико холодным взглядом. Доктор Престин сидит рядом, скрестив ноги.
— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты сказала это и почувствовала, как слова выходят из твоих уст. Признание того, что болит, очень важно, Уинн. Тем более, что твое время с нами подходит к концу.
Что заставило меня замкнуться в себе?
Справедливо ли показывать пальцем на кого-то? Справедливо это или нет, но для меня это реально.
— Слова.
— Слова причиняют тебе боль? Можете объяснить?
Доктор Престин давит на меня.
Его белые брови низко опущены. Глаза сосредоточены на блокноте, а не на людях в комнате.
Я нерешительно смотрю через круг на Лэнстона. Его карие глаза теплые и успокаивающие. Лиама сегодня здесь нет, и я даже рада этому.
— Слова, которые убедили меня умереть.
— А кто сказал эти слова? Что это были за слова? — как ни в чем не бывало спрашивает доктор Престин.
— Каждый, кто когда-либо утверждал, что любил меня. — Каждое слово застревает глубоко в горле, как нож. Предательство тех, кто должен был бы заботиться обо мне в самые темные времена. — Они вели себя невинно и стыдливо, втягивая меня в себя, как глоток свежего воздуха. Хотели узнать, что меня беспокоит. И единственное, чему я научилась, открываясь людям, — это то, что они хотели точно знать, что причиняет мне боль, чтобы потом повернуть лезвие и самим нанести непоправимый, безвозвратный вред.
Все молчат, даже Джерико и доктор Престин, который теперь поднимает глаза и встречается со мной взглядом.
Консультант опускает планшет и снимает очки. Я заставляю себя посмотреть на Джерико, и та часть моего сердца, которая была заморожена, немного оттаивает, когда я наблюдаю, как он вытирает слезы с глаз.
И каким-то образом с моих плеч спадает огромный груз. Слеза, катящаяся по моей щеке, не полна гнева или жгучего презрения ко всему миру.
Это грусть по себе.
Первое горе, которое я позволю себе испытать, — это грехи против меня.
Почему так трудно проявить к себе милосердие? Верила ли часть меня, что я заслуживаю того, что пережила, так же, как и Лиам?
Почему никто мне не помог? Разве я не просила много раз?
Разве мои глаза не кричали достаточно громко, чтобы те, кто наблюдал за мной так бездушно, остановились?
— Колдфокс, что было самым болезненным и как ты пришла к тому, чтобы отбросить это неверие?
Джерико прочищает горло и поворачивает очки на переносицу. Его зеленые глаза значительно мягче смотрят на меня, полные сочувствия и горя.
У него тяжелая работа. Я уверена, что она отягощает душу.
Мне нужно немного подумать.
Есть так много вещей, которые болят так долго.
Монстр. Демон. Зло. Невыносимый ребенок. Несчастная сука.
Хотя все они причиняли мне боль и вред по-своему, я думаю, что одна была хуже. Одна сломала меня, в отличие от других. Одна дала мне понять, что, возможно, смерть будет единственным криком, который будет достаточно громким, чтобы его услышали.
  
Никто меня не слышал. Никто никогда, блять, не слышал меня.
— Когда мне говорили, что я неизбежно буду убивать людей. Говорили, что они видят зловещее зло в моей душе. Что от одного взгляда на меня им становится плохо. — Я захлебываюсь слезами и тяжело глотаю, не обращая внимания на эмоции, борясь со всеми своими внутренними защитными стенами, чтобы произнести эти слова. — Что мне лучше умереть. Потому что все, что я делала, это вызывала в них желание умереть.
Лэнстон встает со стула и идет ко мне, слезы текут по его щекам, когда он опускается до моего уровня. Слова ускользают от него; его рот открывается и закрывается, но он не может найти нужных слов. Он крепко обнимает меня, и это говорит все, что он не может сказать вслух.
Я ломаюсь, обхватываю руками его торс и рыдаю в его толстовку.
Наконец Лэнстон находит слова, которые пытался произнести. Говорит так тихо, что я знаю, что только я могу его услышать.
— Ты хотела умереть, чтобы они не чувствовали, что должны это сделать.
Услышать это от кого-то другого…
Это меня спасает.
— Спасибо, — шепчу я.
XXXVII
Уинн
Лэнстон бросает мою черную сумку в багажник.
Его улыбка широкая и полна надежды.
У меня, как ни странно, тоже.
В наших сумках не так много вещей, но в этом есть что-то захватывающее.
Мы можем начать новую жизнь в Бостоне. Это так далеко и совсем не похоже на то, что здесь.
Купить новую одежду и мебель, начать все с чистого листа — это как символ нового мира.
Лиам стоит за нами с безэмоциональным выражением лица.
Он был очень разбит, готовясь к нашему отъезду в течение последней недели, но дело не только в этом. Такое ощущение, что он эмоционально отстраняется ради нас. Поэтому мы не видим, насколько ему больно.
Мы умоляли его передумать, просто поехать с нами в Бостон. Лиам, несмотря на свое упрямство, отказался.
Кросби не может знать все. Он не смог бы найти нас так далеко, не так ли?
Я уже не уверена.
— Вы двое, езжайте осторожно. Никаких гонок или чего-то подобного, — бормочет Лиам, как отец своим детям. — Не пишите мне адрес, пока не услышите от меня, что все в порядке. Нужно быть осторожными.
Лэнстон протягивает руку, и Лиам сжимает ее.
— Мы будем осторожны. И скоро увидимся.
Они по-братски обнимаются, и мое сердце сжимается, когда я вижу, как Лиам страдальчески хмурит брови.
Все это несправедливо.
Лиам обнимает меня так крепко, что мне кажется, будто он передумал, но он ослабляет объятия, нежно целует меня и отпускает.
Лэнстон наклоняется вперед на водительском сиденье и смотрит в зеркало заднего вида с волнением и тревогой в глазах.
Окна опущены наполовину; прохлада в воздухе пробегает по моему предплечью и вызывает мурашки по коже.
— Я чувствую себя дерьмом из-за того, что солгал ему, — неохотно говорит Лэнстон, глядя на меня.
Я киваю. Ложь заставляет меня чувствовать себя предательницей. Даже если это для того, чтобы помочь человеку, которого я люблю.
А что нам оставалось делать? Мы не могли оставить Лиама наедине с Кросби. Он отказался позволить нам остаться. Так что нам пришлось действовать тайно и строить планы без него. Планы, которые не включали Бостон и пребывание на восточном побережье.
— Я тоже. Но это временно, — говорю я, больше для того, чтобы успокоить себя, чем его, но, кажется, это срабатывает, судя по тому, как расслабляются плечи Лэнстона.
Мы въезжаем в Бейкерсвилль и паркуемся в переулке за домом-студией, который нам удалось снять в последнюю минуту.