Воровка (ЛП)

На ее лице мелькает удивление.
― Правда?
― Правда. ― Я подталкиваю к ней вино. На этот раз она берет бокал, кивнув в знак благодарности. ― Это было мое первое серьезное дело, ― продолжаю я. ― Мне следовало сразу продать ее, но я не смог с ней расстаться. ― Зачем я ей это сказал? ― С тех пор она висит у меня в спальне.
― Ты украл ее из Palazzo Ducale? Когда?
― Когда мне было шестнадцать. В музее был прием для приезжего мецената. Я переоделся официантом и пробрался на прием.
Она наклоняется вперед, открывая мне дразнящий взгляд на свое декольте. Желание пронзает мое нутро, и у меня перехватывает дыхание. Черт возьми, я хочу ее.
― И синьора Занотти знала, что ты украл ее. Я должна была догадаться, когда она предупредила меня. ― Она заправляет прядь волос за ухо ― неосознанный жест, который я нахожу глубоко сексуальным. ― Ты все еще не сказал, почему хотел встретиться со мной.
Надо отдать ей должное, она настойчива.
― Десять картин за десять лет, каждая из которых вернулась к своему законному владельцу. Ты не очень-то аккуратна, Лучия. Ты могла думать, что действуешь незаметно, но люди обратили внимание. Команде расследований Артура Кинкейда удалось заснять тебя на видео.
Я протягиваю ей свой телефон. Она смотрит короткое видео, нахмурившись.
― Я не понимаю.
― Как только его увидел, я узнал тебя. Ты меня не помнишь?
Глава 5
Лучия
Я тут же узнаю его. Это он.
Антонио Моретти, могущественный король Венеции и безжалостный глава ее мафии, ― мой таинственный спаситель.
Я смотрю на него, мои мысли мечутся. Возможно, мне следовало догадаться об этом раньше, но Антонио ― одно из самых распространенных итальянских имен. И я была слишком пьяна в тот вечер, чтобы как следует разглядеть его лицо.
― Десять лет назад, ― шепчу я. ― Это был ты.
― Да.
― О. ― Страх покидает мое тело. Я не знаю Антонио, но не могу поверить, что человек, который был со мной в самую страшную ночь в моей жизни, потому что не хотел оставлять меня одну, может причинить мне боль сейчас. Даже если он похитил меня. ― Спасибо за помощь той ночью, ― тихо говорю я. ― Если бы не ты, я бы, наверное, упала в канал. ― Затем я думаю о мужчинах, которые пытались меня ограбить. ― Или еще хуже. Ты не обязан был оставаться со мной, но ты это сделал, и я тебе очень благодарна.
Он выглядит почти шокированным моими словами. Неужели он не привык, что его благодарят?
― Это меньшее, что я мог сделать. ― Он наклоняется вперед, чтобы долить вино, которое я выпила, не заметив. ― Ты так и не позвонила мне.
Наши пальцы соприкасаются. Меня пронзает дрожь, и я снова убеждаюсь, что Антонио Моретти ― очень привлекательный мужчина. Даже в прошлом сквозь свое горе я поняла это, когда попросила его остаться в гостиничном номере.
― Я была разбита. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. ― Я кладу свою руку на его. ― Но мне не единожды хотелось сделать это.
И я глажу его пальцы.
Что я делаю?
Я убираю ладонь, и на его лице появляется ироничная улыбка.
― Боишься, cara mia?
Cara mia. Моя дорогая. Он назвал меня так десять лет назад. Я помню только обрывки той ночи, воспоминания почти стерлись, но это ― нет. Я помню ласку в его голосе, то, как он стал хриплым.
― Мне стоит бояться? ― Я поднимаю пальцы к шее, большим пальцем поглаживая давно побледневший шрам, оставшийся после той ночи. Я помню, как его рука касалась моей кожи. Помню, как он спрашивал, кто это со мной сделал.
― Все в Венеции боятся меня. ― Его голос суров, но глаза пылают. ― Альвиза Занотти боится, и Валентина тоже. Она предупреждала тебя обо мне, не так ли? Она сказала тебе не воровать в Венеции.
По позвоночнику пробегают ледяные мурашки, и я дрожащими руками опускаю бокал с вином.
― Откуда ты знаешь Валентину?
Я не думаю, что он ответит, но он делает это.
 
― Она работает на меня. ― Он замечает мое напряжение, и хмурит лоб. ― Расслабься. Валентина ― ценный сотрудник моей организации, я не заставлю ее выбирать между нами. Ее преданность тебе гораздо глубже. Она ничего об этом не знает.
Валентина работает на него? Я этого не знала. Но я также не знала, что у Кинкейда есть видеозапись моей кражи.
Сейчас все это не имеет значения. Когда Антонио Моретти сидит на диване рядом со мной, держа в своих больших руках бокал вина, и смотрит на меня с желанием в глазах.
Он собирается поцеловать меня.
Воздух между нами заряжается предвкушением.
Я чувствую, как почти незаметно двигаюсь к нему. Десять лет я смотрела на оставленную им визитку, проводила пальцами по словам, которые он написал, и гадала ― что-если? А теперь он здесь, и мне больше не нужно гадать.
― Я хотела переспать с тобой, ― шепчу я. ― В ту ночь.
― Я знаю, ― отвечает он с улыбкой в голосе. ― Ты не особо это скрывала.
― Почему ты не согласился?
― Возможно, мне нравятся женщины в сознании, ― иронично говорит он. ― Ты отключилась, как только упала на кровать. Но даже если бы ты не была пьяна, я бы не стал этого делать. Ты была не в порядке.
― И что теперь? ― Мы ходим кругами, но ни один из нас не забывает о химии между нами.
― А теперь ты вернулась домой.
Дом. Это слово ― то жесткое возвращение к реальности, которое мне необходимо. Потому что я могу быть в Венеции, но я не дома. Дом у меня отняли, когда умерли мои родители.
Я нахожусь в Венеции исключительно по одной причине. Чтобы быть рядом с Валентиной и Анжеликой. Мое пребывание здесь ― это интерлюдия. Когда через четыре месяца закончится мой контракт, я уеду.
То, что я не останусь, не должно волновать Антонио. Запланированная дата истечения контракта, возможно, станет очком в мою пользу. Уверена, он не прочь закрутить роман без обязательств.
И обычно я тоже была бы не против.
Но Антонио не просто сексуальный и опасный мужчина. За последние десять лет я сделала из него героическую, мифическую фигуру. Мечтала, что он влюбится в меня, будет покупать мне розы на рынке и приносить завтрак в постель.
Когда я была за тысячу миль от Венеции, когда он был далекой фигурой из моего прошлого, фантазии, которые я представляла ― о нем, о нас, ― были безопасны.
Теперь это не так.
Я не могу спать с ним; я не доверяю себе, чтобы ввязаться в это. А жизнь научила меня беречь свое сердце.
Я отстраняюсь от него.
― К сожалению, ― говорю я, заправляя волосы за ухо. ― Мне не нравятся плохие мальчики.
― Жаль, ― говорит он. Он допивает остатки вина и поднимается на ноги. ― Рад был снова увидеть тебя, Лучия. Мне было приятно пообщаться, и я рад, что ты вернулась домой. Но теперь, когда ты в Венеции, тебе придется следовать правилам.
На его лицо опускается маска. Антонио, которого, как мне казалось, я знаю, исчезает.
― Тициан принадлежит мне, и он останется у меня, ― говорит король Венеции. ― Я буду закрывать глаза на твои преступления, пока они происходят в других местах. Только не в моем городе.
Я прихожу в бешенство.
― А если я не стану подчиняться тебе, что ты сделаешь? ― Я огрызаюсь. ― Пошлешь своих людей избить меня? Давай проясним одну вещь, Антонио. Я не член твоей организации. Я не работаю на тебя. Ты не имеешь права указывать мне, что делать.
Он удерживает мой взгляд. Оглядывает меня с медленной лаской. Я одета в самую уродливую униформу в мире, а он смотрит на меня так, будто на мне самое красивое нижнее белье.
― Ты меня привлекаешь, ― говорит он. ― Если я не ошибаюсь, тебе я тоже нравлюсь. Но ты ничего не собираешься с этим делать, потому что, как ты говоришь, тебе не нравятся плохие мальчики.
В его глазах вспыхивает огонек.
― Отвечая на твой вопрос, Лучия, я не пошлю своих людей избить тебя. Но если ты снова попытаешься украсть мою Мадонну, я буду считать, что ты посылаешь мне сообщение.