Счастливчик (СИ)

Николетт задрожала, даже привстала с места. Окассен крепко сжал её запястье.
— А мне? — крикнул он. — Что предскажешь мне, ведьма? Судя по всему, гроб?
— Гроб всех нас ждёт в конце пути, — без тени страха ответила цыганка. — Но меня похоронят раньше, чем тебя. Ты долго проживёшь, хозяин!
Цыганка ушла, а застолье пошло своим чередом — ели, пили, горлопанили, смеялись. Маризи велели сыграть, и многие запели под лютню.
  
Окассен вышел из-за стола и, пошатываясь, направился на кухню. Урсула, лежавшая на ларе лицом к стене, вскинулась и посмотрела на него заплаканными глазами, злющими, как у потревоженной собаки.
— Что, сука, всё ревёшь? — с ненавистью спросил Окассен. — Обидно, что раскрыли твои козни? Сознавайся, это ты навела на меня чертей?
— Отстань от меня! — закричала она. — Ты чокнутый от рождения! Я в этом не виновата!
Он схватил её за плечи, стащил с ларя, зажал в угол. Занёс кулак, словно хотел ударить. Урсула удержала его руку.
— Не надо! Я сделаю, всё, что ты хочешь. Просто приказывай!
И сама стала расшнуровывать ему пояс. Окассен ударил её по руке.
— Думаешь, мне нужны твои паскудные ласки?
— Раньше тебе нравилось, — хрипло произнесла она.
Окассен схватил её за горло, и уже не ради угрозы, а по-настоящему, жёстко и страшно.
— Сними с меня свою чёртову порчу, вот что я приказываю! Слышишь, ты, шлюха?
Урсула даже хрипеть начала. Благо, в это время кто-то прошёл мимо дверей кухни, поэтому Окассену пришлось отпустить её.
— Скажи слава Богу, иначе я удушил бы тебя, гадина! — злобно пробормотал он.
Около полуночи гости, наконец, угомонились. Потом ещё целый час слуги убирали со стола и стелили постели. Когда Николетт, распоряжавшаяся всеми работами, добралась до своей спальни, ноги у неё гудели от усталости, глаза слипались сами собой.
Окассен был не то, чтобы сильно пьян, но язык у него заплетался.
— Ну, наконец! Я уж замучился ждать, пока ты уложишь всю эту ораву! — громко заговорил он.
— Тише! — зашипела Николетт. — Разбудишь малыша, он нам всю ночь спать не даст.
Она сняла платье, а заплетать волосы уже не было сил. Задула свечи и с наслаждением откинулась на прохладные подушки. Окассен тут же продвинулся к ней и одним махом задрал на ней рубашку.
— Сейчас? — возмутилась она.
— Тебе ведь уже можно, — стягивая с себя рубаху, ответил он. — А у меня адский стояк, просто подыхаю, смотри сама.
— Фу! Разговариваешь, как конюх, — с отвращением сказала Николетт. — И пьяный к тому же.
— Ну, прости, у меня уже терпения нет — восемьдесят семь дней тебя не трогал, — сказал он и, схватив Николетт за щиколотки, забросил их к себе на плечи.
— Ты что, считал дни?
— Ну, да! — ответил он. — Я всегда считаю. Дождаться не могу, когда кончится эта чёртова пытка...
Одним сильным толчком он ворвался внутрь. Николетт вскрикнула:
— Потише, больно же!
Но Окассен, кажется, и не слышал её — захлёбывался страстью, лихорадочно дышал, мчался на бешеной скорости, наполняя тело Николетт напряжением и болью.
Кажется, она так и уснула в ритме этой безумной скачки. И очнулась только от жарких поцелуев в шею.
— Вот спасибо, дорогая! Знаешь, когда я долго без этого, меня такая злость терзает. Кажется, готов любому глотку перегрызть...
— Ладно, спи, Господь храни тебя.
— Только как проснёшься, разбуди меня, потому что с утра ещё сильнее разбирает.
«Хотите, избавлю?» — явственно прозвучал в голове Николетт вкрадчивый голос Гюи. Она в ужасе зажмурилась и прижалась к плечу Окассена. Он обнял её одной рукой, так они и заснули.
Малыш разбудил Николетт нетерпеливым хныканьем. Она взяла его к себе в кровать и покормила, лёжа, продолжая ещё дремать. А потом вдруг резко очнулась и села в кровати. Сквозь прорези в ставнях лился утренний свет, значит, солнце уже взошло, и она сильно проспала.
Впрочем, в доме было тихо. Гости, утомлённые вчерашним весельем, тоже крепко спали. Николетт спокойно перепеленала ребёнка, уложила в колыбель и умылась.
— Окассен! — тихо позвала она. — Просыпайся!
Он вздрогнул, открыл глаза, мутные со сна и вдруг нырнул с головой под одеяло. Нехорошее предчувствие сдавило Николетт сердце. Она повторила:
—Просыпайся, Окассен! Сам просил разбудить тебя пораньше.
— Опять? Опять?— простонал он из-под одеяла.— Ты снова зовёшь меня чужим именем. Неужели я снова в тюрьме?
— Нет, Морис, не бойтесь. Вы у меня в гостях. Помните меня? Я ваша подруга.
— Помню. Не тревожь меня, пожалуйста. Голова болит, дышать тяжело...
Тяжело вздохнув, Николетт оделась и пошла к мадам Бланке.
— Матушка, Окассен снова занемог. Только не говорите никому, особенно мессиру Ролану.
Мадам Бланка, охая и крестить, поспешила в спальню к Окассену. А Николетт разбудила Урсулу.
— Сходи быстрее, свари снотворное. Нужно напоить его, пока не начал шуметь.
— Я ещё вчера подумала, что скоро он снова свихнётся,— мрачно сказала Урсула. — Такие глаза у него были бешеные, и рот дёргался.
Николетт вернулась в спальню, где мадам Бланка пыталась «вразумить» Окассена.
— Может, у тебя с похмелья голова болит, сынок? Очнись, у нас полный дом гостей...
— Уйдите, мадам! Я вас не знаю, что вы пристаёте ко мне?—страдальческим голосом отвечал он из-под одеяла.
— Ох, какой позор, все соседи здесь. Какой срам!— запричитала она.
— Никакого позора,— перебила её Николетт. — Сейчас дадим ему снотворного, и он будет спокойно лежать тут. В церковь ехать ему незачем. А гостей спровадим побыстрее.
— Да что ты, дочка! Как можно оставить его одного дома? А если он что-нибудь натворит?
Николетт решительно покачала головой.
— У него тихий припадок, я уже отличаю. Буянить точно не будет. Детей заберём с собой, а с ним оставим слуг.
Так и сделали. Николетт сказала гостям, что Окассен заболел. Конечно, они переглядывались понимающе, особенно родичи, но она старалась не обращать внимания.
Крещение прошло прекрасно. Малыш даже не заплакал, а когда крёстная мать, Одилия, понесла его от алтаря, громко загулил, вызвав у дам улыбки умиления.
— Ну, это вам на счастливую жизнь, мессир Тьерри де Витри!— торжественно объявил Гюи, и вручил Николетт футляр с дюжиной серебряных ложек.
Все заахали, восхищаясь щедростью крёстного отца. Одилия тут же добавила от себя серебряный кубок, инкрустированный агатами. Николетт улыбалась подаркам, а на душе висела странная тяжесть. И увидев бегущую к церковному холму няньку Мари, Николетт сразу поняла—случилась беда.
— Мадам! — завопила девчонка. — Хозяин цыганку зарубил!
Нарядная толпа, чинно шагающая от церкви, разом остановилась. Николетт бегом бросилась к девчонке, за нею — Ролан и Альом.
— Объясни толком! — строго приказала Николетт. — Ты сама это видела?
— Мы не видели, как он её убивал,— задыхаясь от быстрого бега, ответила девочка.— Но цыганка лежит на дороге, вся изрубленная, и топор там же валяется.
— А где мессир Окассен?— спросил Альом.
— Он спит, а постель у него вся в крови.
— Я говорил!— гневно закричал Ролан.— Я предупреждал, что он натворит бед!
— Как же вы его выпустили?— растерянно спросила Николетт, прижимая ладони к вискам.— Почему недосмотрели за ним?
— Овцы вышли из овчарни, мы все пошли загонять их. Может, он в это время выбежал через чёрный ход.
Когда нарядная толпа окружила труп, лежащий на дороге, Николетт поняла, что ошибалась. Она-то подумала, что убийство совершила Урсула, чтобы отомстить цыганке и свалить всё на Окассена. Но тело было изрублено так жутко, как ни одна женщина не сможет. Цыганке нанесли не менее шести ударов. Череп обратился в кашу, левая рука висела на одной жилке.
— За что же он её так?— с ужасом спросила Одилия.
— Он ведь говорил — похожа на Урсулу. Мало ли что безумному примерещится, — ответил Гюи.
— Да почему вы так уверены, что это он?— не выдержав, закричала Николетт. — Он ни разу никого не трогал, когда не в себе!