Клятва, которую мы даем

– Но если ты еще хоть слово скажешь о Сайласе, если ты хоть раз подумаешь о нем плохо, я позабочусь о том, чтобы у тебя не осталось ничего, кроме твоей искрометной индивидуальности, когда я заберу свой кусок «Элиты», – я усмехаюсь, глядя на нее сверху вниз, и наклоняюсь вперед. – У бедности есть запах, и тебе не понравится, если он покроет тебя.
Одна мысль о том, чтобы остаться здесь и выслушать все, что она попытается сказать, выводит меня из себя. Поэтому я решаю не ждать. Я просто поворачиваюсь и иду к лестнице, чтобы помочь Лилак.
Чем быстрее она соберет свои вещи, тем лучше.
Я не хочу оставаться в этом доме дольше, чем нужно.
Поэтому в течение следующих тридцати минут я сглатываю свою ярость. Я позволяю ей кипеть под кожей, выплескивая ее на одежду, которую я яростно складываю и запихиваю в чемодан.
Раньше я позволяла ее комментариям стекать с меня, как вода. Я могла игнорировать их и жить дальше. Со многими людьми я веду себя именно так.
Проще уйти от конфликта и не тратить свои эмоции. Мне пока не надоело, что люди проходятся по мне. Стивен изменил это, и, думаю, я должна поблагодарить его за это.
Он выковал мой серебряный язык из криков агонии и создал мой стальной хребет из настоящего отчаяния.
Я – оголенный нерв.
Каждый глоток кислорода, каждое неприятное замечание, каждый двусмысленный комплимент в спину посылали мне острые, мучительные разряды боли. И что-то внутри меня пережевывало эту боль и превращало ее в гнев.
Злиться легче, чем грустить.
Злиться лучше, чем быть жертвой.
– Ты закончила собирать свои вещи в ванной? – спрашиваю я через плечо. Когда дверь открывается, я поворачиваюсь и ожидаю увидеть ее с сумкой, полной вещей, но вместо этого обнаруживаю отца.
Когда я смотрю на него, трудно увидеть что-то, кроме своей травмы.
Я больше не могу с нежностью вспоминать наши отношения, потому что теперь все они кажутся бессмысленными. Поездки на рыбалку и поедание пирожных ночью на кухне. Весь смех, который мы разделяли, превратился в пыль.
Когда моего отца арестовали за причастность к «Гало», он поспешил выложить все, чтобы спасти свою задницу. Утверждал, что не вмешивался, пока я не пропала. Он просто выполнял свои обязанности, чтобы вернуть меня домой в целости и сохранности.
Он рассказал полиции все, что нужно, и в обмен на это отсидел всего шесть месяцев. Он провел сто восемь дней за решеткой за то, что снабжал «Гало» грузовыми контейнерами, в которых перевозили девушек, ставших жертвами торговли людьми. Вот и все.
Все ради меня, говорит он. Все для того, чтобы вернуть меня.
Это из-за моей неприязни к таким людям, как он, я не могу ему поверить? Или просто интуиция подсказывает мне, что он лжец.
Поэтому, когда я смотрю на него, я вижу лишь человека, которого когда-то знала.
Мы незнакомцы, находящиеся в телах отца и дочери.
Он переминается с ноги на ногу, как будто ему неловко находиться со мной в одной комнате. Я хмурю брови, обращая внимание на белую сумку для одежды, перекинутый через его левую руку.
– Комментарий Реджины был неуместен, – он прочищает горло, желая сказать что-то еще, но я перебиваю его, не давая ему возможности уточнить, а вместо этого сужаю глаза.
– Ты пришел извиниться за нее? Если так, то можешь не беспокоиться, – я отказываюсь встречаться с ним взглядом и отворачиваюсь, чтобы свернуть еще одну толстовку Лилак в аккуратный квадратик.
Я чувствую его присутствие за спиной, как невидимую стену, сковывающую меня.
– Коралина, я… – он запинается, словно тщательно подбирает слова. – Ты счастлива? С Сайласом? Он делает тебя счастливой?
Мои глаза закатываются так сильно, что я боюсь, как бы они не остались в таком положении, и я качаю головой от его наглости. Несколько недель назад этот человек пытался свести меня с чуваком, который предложил мне отсосать ему в туалете.
– Почему тебя это волнует, Джеймс? – мой голос резок, но это его не пугает, а лишь заставляет испустить тяжелый вздох – звук, который хранит в себе всю усталость наших отношений.
 
Он никогда не умел хорошо справляться с моим поведением. Чем хуже я становлюсь, тем больше шансов, что он просто уйдет, как всегда.
– Ты моя дочь, и, несмотря на то, во что ты веришь, несмотря на некоторые мои поступки, я хочу, чтобы ты была счастлива.
– Слишком поздно для этого, – злобно шиплю я, медленно разворачиваясь к нему. Он сделал еще несколько шагов в комнату, оказавшись чуть ближе ко мне, чем раньше.
– Ты пришел спросить, не могу ли я завести твои вещи в химчистку? – я указываю на сумку, перекинутую через его руку, и в моем голосе звучит гнев.
– Вот, – его рука протягивается ко мне. – Нора хотела бы, чтобы это было у тебя. Это платье, которое она хотела надеть на нашу свадьбу… – он неловко прочищает горло, прежде чем продолжить. – Возьми его. Избавься от него, надень его, что хочешь.
Неверие пронзает меня насквозь.
Я даже не знала, что он планировал жениться на моей матери. Черт, кажется, я впервые слышу, как он произносит ее имя вслух. Все, что я слышала, – это мерзкие гадости, которые Реджина говорила на протяжении многих лет, и предположения, вызванные ее гневом.
Когда я не двигаюсь, чтобы взять его, он проходит мимо меня и кладет сумку на кровать рядом с открытым чемоданом Лилак.
– Ты хранил его? После стольких лет? – спрашиваю я, и мой голос едва слышный шепот. Переводя взгляд с сумки на его лицо, я пытаюсь найти хоть каплю обмана.
– Да, – отвечает он, засовывая руки в карманы. – Точно не уверен, почему. Реджина сожгла бы дом, если бы узнала, но, возможно, это напоминает мне о том времени, когда все было проще. Когда я был молод и влюблен. Пока жизненные обстоятельства не помешали.
Я скрежещу зубами.
Несмотря ни на что, на гнев, на боль, на горечь, я вижу боль, застывшую на его лице. Я вижу образ молодого человека, прижимающего к груди младенца, в полном одиночестве в детской больницы, по его лицу текут слезы, когда он что-то напевает, зная, что любовь всей его жизни лежит холодная в соседней палате.
Все это не имеет смысла, он дарит мне это, он говорит со мной так. Все это бессмысленно.
– Я вижу в тебе так много от Норы. Тот же упорный дух, твои белые пряди. У тебя ее глаза.
Я сглатываю комок в горле.
– Зачем ты рассказываешь мне все это? Почему именно сейчас?
Я хочу верить, что все эти годы мы оба позволяли Реджине отравлять наши отношения, что она вбивала клин между нами. В его словах есть доля правды, которую я не могу отрицать, но прощение не вертится у меня на языке.
Джеймс пожимает плечами, проводит рукой по своим темным волосам, и уголки его губ трогает грустная улыбка.
– Есть много вещей, о которых я сожалею, Коралина. Надеюсь, когда-нибудь, когда ты будешь готова, мы сможем поговорить об этом.
После этого он оставляет меня, принимая мое молчание за ответ, и закрывает за собой дверь.
Я стою, пялясь на сумку с платьем, которое должна была надеть женщина, которую я никогда не знала, и чувствую, как тяжесть его слов оседает в моей груди. Мои пальцы расстегивают молнию сумки, раскрывая платье внутри.
Слои кружева и нежного шелка, затейливая вышивка бисером по лифу и пуговицы цвета слоновой кости по спине. В нем чувствуется элегантность, выдержавшая испытание временем.
Мои брови хмурятся в замешательстве, когда я замечаю под белым тюлем маленький выцветший листок бумаги, края которого пожелтели.
Это клятвы.
Мне кажется, что я заглядываю в мир, который никогда не был предназначен для меня, мир, который принадлежит только Джеймсу и Норе. Это напоминание о потерянной любви, невыполненном обещании, мечте, которая так и не осуществилась.
Когда я читаю, слезы жгут уголки моих глаз, и это заставляет меня задуматься.
Есть ли кто-нибудь настолько честный в этом мире, насколько они обещают в клятвах?