Аллигат 2 (СИ)
Первый покупатель оказался придирчивым и оттого неприятным. Хоть и сильного напускного недовольства он не выказывал, но плотно сжатые губы и сведённые к переносице брови должны были сказать продавцу недвижимости о многом.
Хитрит, цену сбивает, — без труда распознала его тактический ход Ольга. Было бы странно видеть обратное.
Но Мануса сбить с толка оказалось невозможно. В то время как покупатель указывал на несущественные недостатки лавки, ирландец, ненавязчиво и льстиво улыбаясь, демонстрировал плюсы, тотчас подкрепляя правоту своих выводов. Видно, не напрасно выбор семьи Рейли пал на этого проходимца. В его действиях чувствовалась бульдожья хватка, и именно первый покупатель вызвал у него повышенный интерес.
Всё осмотрев, тот поднялся к хозяйке. О чём шла речь, Ольга так и не узнала. Выйдя, он уселся у окна за столик и пил чай с печеньем, любезно поданный Эшли. Наблюдал, как ведётся торговля.
Изучает спрос, — неприязненно констатировала леди.
Последующие возможные покупатели оказались не столь придирчивыми, да и времени на осмотр магазинчика тратили значительно меньше.
После отъезда хозяйки Манус вёл себя сдержанно, ни с кем из продавщиц не сближался, впечатлениями о предполагаемых покупателях не делился.
К концу недели наметились четыре серьёзных претендента. Стряпчему предстояло сделать выбор.
Будет аукцион, — решила Ольга. Каждый желающий приобрести книжную лавку, напишет на листе бумаги своё имя и сумму, которую он готов выложить, и передаст Манусу. Кто предложит больше, тот и станет владельцем.
Несмотря на то, что она последнюю неделю работала по десять часов, состояние здоровья её не тревожило. Беременность протекала спокойно, малыш рос.
Тебе уже два месяца, — погладила она плоский живот и улыбнулась. Если родится девочка, она назовёт её Леова, если мальчик… Леди задумалась. Она хотела девочку: нежную, ласковую, голубоглазую и светловолосую, как Шэйла.
В свой ближайший выходной она гуляла по Лондону с папкой для рисования, но так её и не открыла. Не вдохновляли и не радовали ни по-настоящему летняя погода первых дней июня, ни яркая зелень скверов, ни гомон птиц, ни детские забавы на парковых лужайках, ни весёлый смех детворы и восторженный лай маленьких домашних питомцев. Всё виделось в мрачных тонах. Через несколько дней она станет безработной.
Ольга ждала документы о разводе. Сходила в банк Англии, оказавшийся в десяти минутах ходьбы от дома Сондры, и беспрепятственно сняла со счёта сто пятьдесят фунтов. Купила газету с объявлениями о продаже и сдаче в аренду домов, собираясь заняться поиском будущего жилья.
Было и хорошее. Она получила второй гонорар в пять шиллингов и восемь пенсов за опубликованный рассказ о мышонке и рисунок к нему. «Детская минутка» — так назвала она страничку в «Домашнем журнале», чётко обозначив рамки своего творчества.
Дебора Фостер не стала противиться, решив посмотреть, что из этого выйдет. Имея двух непоседливых детей дошкольного возраста, она оценила их неожиданный интерес к рассказу и обещала мисс Табби подумать над издательством журнала для детей. Ольга вызвалась сделать его макет для начала на четырёх — шести страницах. Но мысли разбегались, витали в другом измерении и никак не хотели концентрироваться на работе, от которой зависел её постоянный доход и будущее благосостояние.
Сондра Макинтайр собиралась в Шотландию. Узнав о печальных событиях в жизни постоялицы, повторно предложила поехать с ней, отвлечься и сменить обстановку.
Ольга отказалась и загрустила. Ей не хватало советчика. Не хватало друга, которому можно без опаски рассказать обо всём, что мучило. Тянуло выговориться, поплакать, почувствовать поддержку и участие. Почему-то тянуло именно к Сондре: шумной, грубоватой, категоричной и непреклонной.
— Всё, — захлопнула Ольга дневник, ограничившись в нём записями о самых значимых событиях, произошедших за две недели: скупыми и короткими, не занявшими и полстранички.
О том, что случилось сегодня вечером, она пока писать не хотела. Следовало всё обдумать и решить, как поступить.
Она перенесла керосиновую лампу на прикроватную тумбочку, взяла жестяную коробку из-под печенья, стоявшую на секретере, и села на край кровати.
Достала лежащие сверху банкноты, достоинством по пять и десять фунтов стерлингов. Новенькие, хрустящие, 1867 года выпуска. Она настолько привыкла к звону меди, серебра и золота, что бумажные купюры восприняла с трудом. Ольга видела их в обороте и раньше, но не часто, да и не придавала этому большого значения. Банк по первому требованию обменивал банкноты на монеты.
Пересчитала привычные металлические соверены и фунты, составившие две трети от общей суммы — двух тысяч фунтов стерлингов… Богатство.
За что? — задала себе очередной вопрос Ольга.
Сегодня после закрытия лавки Эшли вручила ей корзинку с едой и со словами: «Приказано вам передать», сунула в руки перевязанный шпагатом жёсткий свёрток.
Поскольку её ждал кэб, она воздержалась от распаковки посылки тут же. Всю дорогу ощупывала пакет и сгорала от нетерпения, боясь думать, какой сюрприз приготовил ей Уайт. Он больше не появлялся в её жизни и она успела свыкнуться с мыслью, что её оставили в покое. Если что-то плохое, принять удар спокойно вряд ли получится.
В свёртке оказался плоский клатч: изящный и вместе с тем вместительный, дорогой и очень красивый. Сплетённый из небольших серебряных пластинок, покрытых цветной эмалью с рисунком в серо-голубых тонах, с затейливым витиеватым узором на фермуаре, он больше походил на сумку-конверт.
Из него леди достала бумаги с гербовыми печатями, пачку банкнот, мешочек с монетами, медальон с изображением пожилого мужчины и тёмной прядью волос, позолоченную табакерку с дарственной надписью, лорнет в чехле, два старых письма.
Первым она изучила «паспорт» на имя двадцатисемилетней Авелин Ле Бретон из коммуны Лузиньян, что в местности Вьенна. Женщина являлась дочерью анженского адвоката Клода Бошана и его супруги Анриетты де ла Рюи из семьи нантского судовладельца.
Новые имя и двойная фамилия показались благозвучными. Что же касалось населённого пункта и в какой части Франции он находится, она не знала.
Ольга не ошиблась. Уайт уготовил ей роль француженки-вдовы судебного чиновника-нотариуса Модеста Ле Бретона, умершего месяц назад от чахотки в возрасте сорока четырёх лет. Свидетельство смерти «мужа» имелось, как и извещение о вступлении вдовы в наследство, составившего в денежном выражении чуть более 1000 франков.
В завещании на движимое и недвижимое имущество давалась ссылка на Гражданский кодекс Наполеона, который при определении прав наследников исходил из принципа юридического равенства. Как поняла Ольга, наследство разделили между вдовой и родственниками умершего в равных долях. Авелине Ле Бретон отошла половина имущества.
Как видно, нотариус был небогат.
Был ли? — хмыкнула она, всматриваясь через стёкла складного лорнета с ручкой из слоновой кости в нечёткие черты мужского лица на медальоне.
Письма двухлетней давности были адресованы Авелине из деловой поездки Модеста в Германию в Мангейм.
Как ни крутила Ольга конверты и документы, как ни всматривалась в печати — они выглядели настоящими. Неужели судебный чиновник, нотариус Модест Ле Бретон существовал на самом деле, и у него имелась горячо любимая жена, о чём не раз поминалось в письмах? Почему-то в это она поверила безоговорочно. Легенда подозрения не вызвала, а наличие родственников, с которыми пришлось разделить наследство, придали ей достоверность.
Но было нечто, чего она не могла постичь до конца.
Бумаги в руках дрогнули.
Ольга сложила документы и фамильные безделушки вдовы в коробку, оставив фунты, предусмотрительно конвертированные Уайтом из франков, о чём гласил рукописный чек с указанием курса обмена.
К чему такая дотошность? — гадала она, перекатывая монеты на ладони. Чем является сумма на самом деле? Частью ли законного наследства вдовы, приложенного к «паспорту» или платой лжебарона за участие Ольги в его деле?