Акула пера в СССР (СИ)
Ладонь сама нырнула в карман, кастет удобно лег на костяшки пальцев. Так вот в чем дело, Гера! Вот зачем ты его носишь! Понять бы еще — что за мутки у тебя с этими ребятосиками… Хлопнула дверь "козлика", выглянул Стельмах:
— Белозор! Какие-то проблемы?
— Никаких проблем, дядя! — откликнулся Сапун и цыкнул зубом на своих присных, развернувшись на каблуках.
Они ушли куда-то в сторону городской Набережной, а я развел руками, отвечая на вопросительный взгляд егеря. В конце концов, куплю я кеды или нет?
* * *
Пока мы ехали, Ян Генрикович рассказывал об эпопее с благородными оленями. Оказывается, после войны они остались практически только в Беловежской пуще, и для улучшения популяции привозили самцов и самок из Воронежского заповедника, а после роста поголовья — начали расселять по всем районам республики. Животное красивое, из природных опасностей для него только волки, по северу республики — бурый медведь, у нас — рысь может задрать олененка… Благородный олень — украшение леса! Встреча со стадом оленей или с самцом, чья голова увенчана короной ветвистых рогов — волнующее событие для любого человека, и охотничий азарт тут ни при чем. Но — попытки вырастить в наших лесах своих собственных "Бемби" натыкались на серьезную проблему: браконьерство. Целью номер один для этих хищников в человеческом обличье были трофейные самцы, из-за тех самых рогов.
— Значит, есть спрос? — уточнил я. — Народу продают, чтоб шапки-ключи вешали?
Эту моду на рога на стене я еще застал, а оказывается — вон оно что, целый бизнес! Но Стельмах отмахнулся:
— Те рога, что на стене висят, народ у нас сам находит, когда по грибы-ягоды ходит. Ну, бывает, еще охотники наши кому подарят. Стоят они прилично, тут не поспоришь — но не так много, чтобы под статью идти… Тут, товарищ Белозор, дело такое деликатное, что я и как сказать не знаю, и для газеты ли это — тоже понять не могу.
Я весь превратился в слух. "Козлик" петлял по лесной дороге, подскакивая на каждой ямке и оправдывая своё прозвание. Стельмах лихо крутил баранку и курил в окно.
— Я в Квантунской операции участвовал, — сказал он. — В пехоте. С немцем подраться не довелось — мал был, а вот по Маньчжурии мы частым гребнем прошлись, япошек давили. Так вот… У них там особый спрос на живые рога, только-только с убитого животного, или вообще спиленные наживо, понимаешь? Лучше всего — молодые, подрастающие. Лекарство они делают, ну… — он глянул себе на ширинку.
— Для потенции?
— Ну да! Чтоб конец стоял! — облегченно выдохнул Ян Генрикович.
— А я слыхал, у них для Мао целый научный институт занимался вот этими вот вопросами… — протянул я.
И едва сдерживался чтобы не начать ему рассказывать про базу браконьеров в заказнике "Смычок". Статью про нее я нашел случайно, когда перебирал архив газеты будучи только-только начинающим корреспондентом, а потом пристал к Белозору, поскольку авторство там стояло его.
Базу нашли постфактум, когда прокладывали экотропу в 2009 году, на границе Дубровицкого и Жлобинского районов, там, где сливаются две великие реки — Днепр и Березина. Заброшенные землянки, полусгнившие станки для дубления шкур и коптильни, черепа с опиленными рогами — всё это говорило о том, что здесь, пользуясь административной неразберихой и неопределенностью сфер ответственности районных охотхозяйств, отделов милиции и лесничеств, обосновались браконьеры.
— Так, а причем тут Китай, Ян Генрикович? — спросил я.
— Можешь считать меня параноиком — но я уверен, что молдавские цыганы, которые к нам в июле добираются и скупают драгметаллы, янтарь и всё вот это вот — через них и живые роги идут. Еще — наверняка бобровая струя и хвосты, я почти уверен. От нас — в Молдавию, оттуда — Румыния, порты… Я ведь почему к главреду вашему обратился? Ну да, про наших егерей в газете написать — дело хорошее. Но журналистское расследование тут было бы нелишним, смекаешь?
— А органы…
— А органы этим заниматься почему-то не хотят. Может, плевать им на оленей, может… Ну, всякое может быть. У меня есть выход на одного майора в Гомеле, из Управления БХСС — но он говорил, что если доказательств не будет, то и шевелиться не станет.
За окном автомобиля мелькали белые стволы берез, мрачновато-темные дубы с раскидистыми кронами, густые орешники заполняли собой яры и овраги, над болотянками вдоль дороги вились тучи мошкары, лучи солнца пробивались сквозь листву и заставляли жмуриться и улыбаться, несмотря на всю серьезность обсуждаемой темы. Майское солнышко — оно такое!
В мозгу у меня вертелся вопрос: если Стельмах с такой уверенностью говорит о журналистском расследовании — значит, были прецеденты? Я по памяти мог назвать злободневный и острый "Фитиль", работу великих журналистов Аркадия Ваксберга, Юрия Щекочихина — но это всё союзный уровень. Провинция — это провинция, тут, как известно, ворон ворону руку моет тем самым миром, которым они мазаны… С другой стороны, мой шеф — член райкома партии, он фигура в городе и районе крупная, и с газетой нынче считаются. Может и получится что… Я-то только за, мне нужно очки зарабатывать, фигурой становится! Так что вариантов было немного:
— Я в деле. Сколько у нас времени есть?
— Дня три, потом тот майор в отпуск уедет, в Ялту, — Стельмах докурил сигарету и сунул в закрепленную на дверце консервную банку.
За окно не бросил — бережет лес, однако!
— Та-а-ак… А куда мы сейчас едем?
— В Гагали, к Бышику и Пинчуку — это мои егеря-волчатники, заберем их с собой — и к оленям. Ты с ними в пути можешь побеседовать, интервью взять — или как это у вас называется? Эти двое у меня как правая и левая рука. Оба — фронтовики, боевые товарищи… Еще на Западенщине АКовцев и ОУНовцев гоняли, потом на пенсию вышли — и ко мне. Прекрасные стрелки, и мужики бывалые. В основном занимаются организацией охот и отстрелом хищников. Тут не статью — остросюжетный роман писать можно!
Я, впечатленный, закивал — такое с руками оторвут! АК — "Армия крайова", националисты польские, которые с одинаковой лихой злобой воевали против нацистов и против советских партизан в годы немецкой оккупации. А ОУН-УПА — националисты украинские. И воевали с ними аж до 1956 года… Так что егеря эти — явно волкодавы те еще! И если Стельмах дает добро на публикацию материала про них — значит, знает, что делает. В конце концов, столько лет прошло…
Но мне срочно нужно было как-то залегендировать наводку на базу браконьеров, чтобы закинуть ее БООРовцам, и потому я сказал:
— На обратном пути заскочим в Крапивню, там есть у меня человек один, я его могу про браконьеров этих поспрошать… — Крапивня была лесной деревенькой дворов на сто, и каждый первый мужик там держал дома ружье и промышлял охотой.
— М-м-мда? Я вроде всех крапивников знаю, кто это там такой осведомленный?.. Ладно, ладно, журналистская тайна, да?
— Да, — и я не то что бы совсем блефовал.
Во время моей работы в "Маяке" в веке двадцать первом, еще до поездки в Москву, жил-был в Крапивне один вредный дядька, Василий Петрович Стрельченко. Особенно его волновали вопросы благоустройства и дорожного строительства, и ровно в 8-30 утра каждый понедельник у меня в кабинете разрывался телефон — он звонил и звонил, пока ему не отвечали, чтобы выдать пятиминутку ненависти. Злобно, кратко и четко он излагал свои претензии к коммунальщикам и дорожникам, называя имена, фамилии, адреса, пароли и явки. Так что проблем с критическими материалами, коих с нас требовали n-ное количество в неделю, у меня не возникало. Разве что приходилось порой и в другие забытые Богом и властями места прокатиться — не будешь же всё время писать про Крапивню?
Сейчас Стрельченке должно было быть лет четырнадцать или около того. И казалось мне, что такие натуры не меняются с возрастом — въедливость и дотошность передаются, скорее всего, генетически. Да и вообще — расспросить местную пацанву было делом неглупым. Мальчишки — они порой информированы куда лучше бабулек на лавочках. Пока бабули работают стационарно, пацаны носятся повсюду и всё видят и слышат — хотя не могут порой правильно интерпретировать то, чему стали очевидцами. В интерпретации бабулям равных нет, тут не поспоришь. Столько версий накидают, что рептилоиды и масоны покажутся серой обыденностью!