Помни меня (СИ)

Я улеглась на кровать и принялась медленно его листать. На первой фотографии рыжая девочка лет двух с веснушчатым носом и жиденькими косичками сидит на стуле и держит на руках кота. Судя по его испуганно выпученным глазам, кот удовольствия от фотосессии не получил. Та же девочка с куклой, девочка с тётей Валей, девочка с белобрысым бандитского вида пацаном. Череда школьных фотографий с обезьянками, игуанами, с многочисленными подружками. На более поздних снимках видно, что эта девочка, без сомнения, я. На фото с выпускного я в коротеньком серебристом платье, с перекосившейся красной ленточкой обнимаюсь с не более трезвыми одноклассниками. Фривольные позы, нецензурные жесты, пьяные лица. Потом шла череда фотографий с застолий, чередующихся со снимками в барах и клубах. На некоторых меня зажимали парни премерзкой наружности и знакомый хмырь. Если судить объективно, хмырь не самое худшее из всего здесь увиденного. Можно сказать, лучший экземпляр, но мне он совершенно не симпатичен.
И всё. Ни воспоминаний, ни эмоций. Хотя нет. Отвращение. Вот что я испытала. Я скрючилась на кровати, подтянув колени к подбородку. Замёрзшие руки засунула поглубже в широкие рукава дублёнки. В соседней комнате приглушённо говорили обо мне. Заслышав семенящие шажки, я закрыла глаза. Кто-то, наверное, «как бы мама», накрыл меня тулупом.
Я проснулась от слишком яркого лунного света, беспрепятственно проникающего сквозь лёгкий тюль на окне. В комнате жарко, душно до дурноты. Во рту пересохло, хотелось пить. В соседней комнате громогласно храпела тётя Валя. Я откинула одеяло и выскользнула на кухню, стараясь не скрипеть ни половицами, ни дверью. Лампу зажигать не стала, от луны и снега и так светло. Сняв крышку с ведра, зачерпнула воды. Глотала жадно, хотя она была ледяной.
С улицы донёсся звук, похожий на тонкое мяуканье. Или детский плач? Дверь заперта на крючок, сделанный из согнутого большого гвоздя. Я отворила дверь и высунула голову. Лицо обдало морозным воздухом. Плач, а теперь я была уверена, что это именно он, раздался отчётливей.
Я сбежала с крыльца и запоздало поняла, что забыла обуться. Снег обжигал холодом ступни. Мороз проникал под тонкую ткань ночной сорочки. Я обхватила плечи в тщетной попытке согреться и сделала несколько шагов вперёд на звук.
От стены покосившегося сарая отделилась крошечная фигурка. Я вздрогнула от неожиданности, но присмотревшись, поняла, что это ребёнок в осенней курточке и шапочке с помпоном. Он плакал и тёр глаза кулачками. Хотя откуда взяться ребёнку в чужом дворе в столь поздний час? Не к месту вспомнились фильмы про демонических детей. Вот сейчас он уберёт кулачки от лица и, взглянув на меня красными светящимися глазами, захохочет, а я умру тут же, на месте, от страха. Дрожь усилилась. Поборов порыв заскочить в дом, я шагнула навстречу мальчику и срывающимся голосом позвала его:
— Малыш, иди сюда, не бойся.
Да, не бойся. Я сама тебя боюсь.
Он перестал всхлипывать и отвёл руки от лица. В этот миг тучи чёрной пеленой закрыли луну, и фигурка ребёнка растворилась во мраке.
— Мама! Мамочка! Не бросай меня, — я слышала только его испуганный голос.
Я бросилась вперёд, но наткнулась на стену неизвестно откуда взявшегося тумана. Туман осязаемый, плотный, окутывал меня, забивался в нос, рот, душил. Я задыхалась, отплёвывалась, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха.
Внезапно вспыхнул свет. Надо мной склонилась тётя Валя:
— Господи! Надо было тебя раскрыть. Думала, ты сама догадаешься, — она подхватила тулуп и унесла его, а я продолжала сплёвывать ворсинки овечьей шерсти, попавшие в рот.
Несколько минут я полежала, не двигаясь, осознавая, что мне только что приснился кошмар, а потом медленно поднялась с кровати, сняла дублёнку и спортивный костюм, оставшись в нижнем белье.
— Ночнушку в шкафу возьми, — заглянула ко мне из-за занавески тётя Валя.
Я, вздрогнув, прикрылась олимпийкой. Хорошо, что не Вася.
Вещи на полках в шкафу были разложены аккуратными стопками. Я достала сиреневую атласную сорочку, но она оказалась слишком короткой, а сверкать задницей перед родственниками, если вдруг им приспичит заглянуть ко мне, не хотелось. Красная гипюровая явно предназначалась не для спокойного сна дома. Поэтому я остановила свой выбор на домашнем костюме — трикотажной футболке с шортиками, выключила свет и нырнула под одеяло.
 
Наутро тётя Валя разбудила меня и позвала завтракать. В холодное время года ели в гостиной, в неотапливаемой кухне только готовили. На столе дымилась тарелка супа с макаронами, а на блюдце сиротливо жались друг к другу два заветренных кусочка варёной колбаски. Тётя Валя уже позавтракала с Васей. Он ушёл на работу, а она не решилась рано меня будить. Тётя Валя собиралась на рынок и ещё по каким-то делам, а оставлять меня дома голодную не хотела. Поэтому под её пристальным взглядом мне пришлось запихивать в себя разваренные макароны, разбухшие до гигантских размеров. Дождавшись, пока я осилю половину тарелки, она со спокойной душой ушла, а я с радостью слила остаток супа в помойное ведро, стоящее прямо у двери на кухне.
Я заглянула в кастрюлю на плите, приподняв крышку. Супа, давиться которым я больше не собиралась, осталась ещё добрая половина. Даже больничная еда была на порядок вкуснее. Если они считают меня членом своей семьи, имею же я право приготовить что-нибудь?
В навесном ящике отыскались несколько пачек макарон. В практически пустом холодильнике я обнаружила полпачки сливочного масла, десяток яиц и лоток фарша. Возле кухонной тумбы стоял мешок с картошкой и корзинка с луком. Негусто. Но вполне достаточно, чтобы приготовить вкусный обед.
Но пока проводила ревизию продуктов, я невольно оценила плачевное состояние кухни. Варочная поверхность плиты красовалась засохшими подтёками и блестела от жира. Кое-где застарелый жир превратился в россыпь желтоватых бугорков. Выцветшая клеёнка, изрезанная ножом, липла к рукам. Коричневые круги от кружек с чаем-кофе и розовые разводы, видимо, от варенья, оттирать никто не пытался. Край клеёнки загнулся в тонкую трубочку, и там скопились грязь и хлебные крошки. На прутьях сушилки для посуды, стоявшей на кухонной тумбе, толстым слоем налипли жир, грязь и паутина. К покрытому беловатым налётом поддону намертво присохли кусочки пищи. А ведь я ела из тарелки, которая здесь сушилась. Живот тут же скрутило от спазмов.
Решила начать с печки. С жиром пришлось возиться долго: замачивать, скоблить ножом, тереть губкой. Следующими на очереди были стол и тумба. Пока я их отмывала, закипела вода в большой кастрюле, и я принялась за посуду, перемыв всё, что нашла в навесном шкафу. Керамические кружки пришлось чистить содой. Видимо, густо-коричневый налёт на них никого не волновал. Чистую посуду я разложила на полотенце, а сушилку брезгливо выставила на крыльцо — такое проще выбросить, чем пытаться отмыть. Отыскав потрёпанный веник, подмела пол. Уже ничему не удивляясь, выгребла из-под тумбы яичную скорлупу, кость от куриной голени и гнилую картофелину. До возвращения домой семейства я успела навести порядок на кухне и приготовить макароны по-флотски. Макароны на завтрак, макароны на ужин, с тем отличием, что мои получились вполне съедобные.
Не зря Василий картинно вытаращил глаза, отправляя в рот очередную порцию моей стряпни:
— Ну ты даёшь, систер! Даже если ты до конца своих дней останешься дурой, я буду любить тебя за такой хавчик. Это ты пока в коме валялась, готовить научилась? — он вытер жирные губы салфеткой. — Кстати, кое-кого видел. Вечером обещал к тебе зайти.
Судя по его игривому тону, эта информация должна была меня заинтересовать. Но она испортила моё настроение окончательно. Мне было бы намного спокойнее, если бы ко мне никто не заходил.
«Как бы мама» тоже нахваливала макароны, беспокоилась, не перетрудилась ли я, наводя порядок, и пересказывала сплетни о знакомых, которые я даже не пыталась слушать. Иногда она ждала от меня какой-то реакции, и я говорила «угу», причём, судя по её лицу, не всегда уместно.