Целитель

В тот же день, 22 июня, специальный поезд Гиммлера тронулся на восток. В соответствии с официальным приказанием рейхсфюрера в этом поезде был и Керстен. Ему казалось, что он в плену. Финляндия также взялась за оружие против России. Она ввязалась в дурное дело, которое доктор считал проигрышным с самого начала. Его страна отказалась от нейтралитета, чтобы стать союзницей и партнером Третьего рейха. Керстен видел, что ее свобода все больше сжимается.
Место для передвижной штаб-квартиры Гиммлера выбрали в Восточной Пруссии, в большом лесу, частично выкорчеванном, изрезанном железнодорожными путями. На одном из них и остановился поезд рейхсфюрера. Началась обычная штабная работа: полицейская слежка, аресты, развертывание концентрационных лагерей, пытки, массовые казни.
Вокруг специального поезда поднялись бесчисленные бараки для солдат и различных служб. В одном из них уместился даже кинозал на пятьсот мест. В стороне, под деревьями, пряталось полдюжины бетонных убежищ.
Каждый вечер Гиммлер отправлялся к Гитлеру, Ставка которого была, как обычно, неподалеку, и возвращался очень поздно. По утрам, когда он просыпался, Керстен его лечил. В оставшееся время делать доктору было нечего.
Обеды были для него мучительными. Он ходил есть в вагон-ресторан, служивший столовой штаба Гиммлера. Первые победы над русскими опьянили нацистских офицеров. Все они были совершенно уверены в том, что их победа будет абсолютной и молниеносной. Они уже представляли себе Великий рейх, растянувшийся до самого Урала. И уже — повторяя уверения Гиммлера, которые он своими ушами слышал от Гитлера, — делили будущие трофеи из обращенной в рабство страны.
— Каждый немецкий солдат, — утверждали они, — получит имение в России. Это будет германский рай.
— Я хочу завод! — говорил кто-то.
— А мне нужна усадьба! — кричал другой.
Чтобы не слушать эти речи и обмануть скуку, Керстен переключился на мелкие ежедневные заботы. Пока в масштабных битвах от Белого до Черного моря решалась судьба всего мира, Керстен собирал в лесу грибы и землянику. Грибы он сушил в хлебной печи, чтобы отослать в Хартцвальде. Он много гулял и записывал в дневник свои заметки, которых становилось все больше и больше.
По вечерам он ходил в кино, где каждый день показывали новый фильм. Кроме тех, что были сняты в Германии для массового зрителя, показывали еще и английские, американские и русские трофейные фильмы. На эти сеансы допускались только Гиммлер и его высшие офицеры. Керстен тоже имел право их смотреть. Но сиденья в полевом кинотеатре были очень простые и узкие, поэтому для такого крупного человека, как он, это было крайне неудобно. Он пожаловался Гиммлеру. Рейхсфюрер распорядился поставить там — только для доктора — большое и удобное кожаное кресло, прекрасно подходившее его характеру.
Время от времени случались ночные «развлечения»: раздавался рокот русских самолетов над лесом, где пряталась штаб-квартира Гиммлера. Даже если тревога длилась всего несколько минут, рейхсфюрер стремглав бежал в убежище, путаясь тощими икрами в подоле белой фланелевой ночной рубашки.
В подобных делах и развлечениях Керстен провел два месяца. Казалось, что им не будет конца. Но Гиммлер, которому быстрое немецкое наступление с каждым днем приносило все больше и больше работы по организации слежки и репрессий, чувствовал себя слишком плохо, чтобы позволить ему уехать.
Наконец, в середине октября Гиммлер почувствовал себя лучше и Керстен смог вернуться в Берлин.
5
Ранняя и очень суровая зима остановила боевые действия в России и сковала армии на дне заледеневших окопов. Впервые с 1940 года стремительное движение вперед не увенчалось полным триумфом. Несмотря на тяжелые людские и территориальные потери, русские держались, а время и пространство работали на них.
На западе Англия как никогда упорно готовилась к новым сражениям. Приближалось вступление Америки в войну. Две половинки клещей были еще далеко друг от друга, но по их очертаниям уже можно было предугадать судьбу Третьего рейха.
 
Керстен, который в глубине души — даже когда казалось, что все потеряно, — не верил, что нацисты смогут установить в мире свои законы, видел, что доводы разума подтверждают его инстинктивное сопротивление мысли о победе нацизма.
Гиммлер вернулся в Берлин, и доктор возобновил лечение.
Однажды утром, придя к рейхсфюреру, он увидел, что тот находится в состоянии крайней меланхолии. Гиммлер беспрестанно вздыхал, а в глазах его стояла безнадежность.
— Вам плохо? — спросил Керстен.
— Речь не обо мне, — глядя в сторону, ответил Гиммлер.
— Ну так что же случилось? — опять спросил доктор.
— Дорогой господин Керстен, я очень опечален. Я больше ничего не могу вам сказать.
— Все, что беспокоит вас, беспокоит также и меня, так как это воздействует на вашу нервную систему, — сказал доктор. — Может быть, мы сможем обсудить вашу проблему и я смогу вам хоть немного помочь.
— Никто мне не поможет, — пробормотал Гиммлер.
Он поднял взгляд на круглое, цветущее, уверенное лицо доктора, посмотрел в его мудрые и добрые глаза и продолжил:
— Но мне хочется вам все рассказать. Вы мой единственный друг. Вы единственный человек, с которым я могу разговаривать откровенно.
И Гиммлер заговорил:
— После поражения Франции Гитлер несколько раз предлагал Англии мир. Но евреи, которые заправляют всем в этой стране, отказались от этих предложений. Война между Англией и Германией — самая страшная катастрофа, которая только может произойти в мире. Но фюрер понял, что евреи пойдут в этой войне до конца и, пока они правят на этой земле, мира не будет. То есть пока они существуют.
Рейхсфюрер машинально скреб ногтями по деревянному столу. Керстен подумал: «Гитлер видит, что военная удача от него отворачивается. Но его сумасшествие отказывается это признать. Этому безумцу нужна причина, которая объяснит и оправдает все его неудачи. Это опять евреи».
Доктор спросил:
— И что?
— Ну вот, Гитлер приказал мне ликвидировать всех евреев, которые находятся в нашей власти.
Его длинные худые и сухие руки теперь лежали неподвижно, как замороженные.
— Ликвидировать… Что вы хотите сказать? — воскликнул Керстен.
— Я хочу сказать, что эта раса должна быть уничтожена целиком и окончательно, — отчеканил Гиммлер.
— Но вы же не можете! — закричал доктор. — Подумайте об ужасах, о неисчислимых страданиях, наконец, о том, что о Германии будут говорить во всем мире!
Обычно, когда Гиммлер беседовал с доктором, он разговаривал с живостью, иногда даже со страстью, но в этот раз лицо его оставалось тусклым, а голос — безразличным.
— Трагедия величия, — сказал он, — это быть вынужденным ходить по трупам.
Гиммлер опустил голову так, что подбородок прижался к впалой груди, и удрученно замолчал. Керстен сказал:
— Вы же видите — в глубине души вы не одобряете подобную жестокость. Иначе откуда в вас эта печаль?
Гиммлер вдруг выпрямился и удивленно посмотрел на Керстена:
— Но это же совсем не поэтому, это из-за фюрера.
Он помотал головой, как будто отгоняя неприятное воспоминание.
— Да, я повел себя как последний идиот. Когда Гитлер объяснил, что он от меня хочет, я ответил, движимый эгоизмом: «Мой фюрер, я и мои войска СС готовы умереть за вас. Но я прошу вас не поручать мне эту работу».
Последующую сцену Гиммлер рассказывал, тяжело дыша.
Гитлера накрыл один из тех приступов бешенства, которые случались с ним, если кто-то пытался ему хоть чуть-чуть возражать. Он подскочил к Гиммлеру, схватил его за горло и завопил: «Все, что вы собой представляете, — это моих рук дело. Вы всем обязаны мне. И теперь вы отказываетесь мне подчиняться! Вы перешли в стан предателей!»
Эта ярость ужаснула Гиммлера, и он пришел в еще большее отчаяние.
«Мой фюрер, — умолял он, — простите меня. Я сделаю все, абсолютно все, что вы мне прикажете. И даже больше. Только никогда, никогда не говорите, что я предатель».