Иоанна Хмелевская (Избранное)

— Постой-ка, — прервала Яночку учительница, которая наконец поняла, что зачитываемое домашнее сочинение нетипичное, излишне интимное, что ли. Того и гляди будут обнародованы какие-то семейные тайны, о которых наверняка не следует знать всему классу.
— Нельзя говорить — большая половина, половины всегда равны, — автоматически поправила учительница и добавила:
— В твоем сочинении есть неясности. "Бабушка сложила оружие". Что за оружие?
  
Оторвавшись от тетради, Яночка взглянула на учительницу большими голубыми глазами и задумалась.
— Ручное, — ответила она, подумав.
— Ручное оружие?
— Да, именно ручное. Такая большая железная шкатулка, которая запирается ключиком. Бабуля держала ее в руках.
Смятение все больше овладевало учительницей.
— Шкатулка в качестве оружия? Постой, а что, собственно, бабушка с ней делала?
— Размахивала в разные стороны, а потом положила и сказала, что слагает оружие. А раз держала в руках — значит, ручное. 
Исчерпывающий и вежливый ответ не только не прояснил, но, напротив, еще более запутал смысл домашнего сочинения. Шум в классе постепенно затих, ученики слушали Яночкино сочинение с растущим интересом. Назревала нездоровая сенсация. Надо было спасать положение и собственный авторитет, и учительница сухо произнесла:
— Ты пишешь о производственных совещаниях. Как производственные совещания? Почему на производственных совещаниях применяется ручное оружие? Что за совещания такие?
Яночка положила тетрадку с сочинением на парту, набрала полную грудь воздуха и затараторила:
— Производственные совещания это такие совещания на предприятиях, когда совещаются о производстве на предприятии. И у нас тоже были совещания, чтобы посовещаться. Дома все их называли производственными совещаниями. Бабушка была против, а дедушка всегда поступает так, как велит бабушка, значит, он тоже против. Вот они с дедушкой и были против, значит, надо было совещаться. Но сразу после того, как папа оборвал вьющуюся розу, бабушка сказала, что сдается, и сложила оружие. Ведь если вьющейся розы больше нет, то ей все равно и она может меняться.
— Меняться? В каком смысле?
— В квартирном, — ответила Яночка, слегка удивившись, что кому-то могут быть непонятны столь очевидные вещи.
Теперь учительница замолчала надолго, переваривая услышанное и чувствуя, как инициатива ускользает из ее рук. Пожалуй, из педагогических соображений не стоит касаться вопроса о дискриминации дедушки, деликатная это тема... Безопаснее вернуться к производственным совещаниям. И по возможности ровным, назидательным голосом учительница задала вопрос:
— Так какие же вопросы обсуждались на ваших производственных совещаниях?
Яночка с готовностью подняла тетрадь и продолжила чтение: "... на нашу сторону. И теперь только один человек был против. Дело в том, что мой папа получил наследство..." 
— Что получил? — вырвалось у учительницы, хотя она и дала себе слово больше не прерывать чтение этого любопытного домашнего сочинения и не выяснять сомнительные места.
— Наследство, — вежливо ответила ученица и сочла нужным пояснить:
— Это такое имущество, проше пани, которое получают от покойников.
— А... ну да. Продолжай.
Яночка опять взяла в руки тетрадь. Почувствовав интерес к своему сочинению, она воодушевилась и теперь читала с выражением:
— «... папа получил наследство. В Аргентине умер наш родственник и составил завещание. Наследство состоит из дома в Варшаве и денег, но денег все равно не достанется, потому как они все уйдут на ремонт дома. И это наследство папе завещали при условии, что в доме поселятся все наши варшавские родственники, а в их квартиры переселятся те люди, которые сейчас живут в этом доме. И выходит, все наши родные должны сдать свои старые квартиры, вот почему бабушка была против. Она сказала, что ни за что не оставит своей квартиры, в том доме плющ разросся по всей стене, она его двадцать лет растила не для того, чтобы теперь оставлять чужим людям. И когда папа в нервах оборвал этот плющ, ту самую вьющуюся розу, бабушке стало все равно. А папа вовсе не хотел никакого наследства, он говорил, что ремонт — это катастрофа, но мама его переубедила. Она сказала, что там есть гараж, и папа переубедился, но мы с братом все там рассмотрели и поняли — на самом деле для мамы главной была терраса, на которой можно загорать. Там и в самом деле есть гараж, но терраса главнее. Конец.» 
Яночка кончила читать. В классе стояла мертвая тишина. Прервала ее учительница:
— Я просила вас, дети, в своих домашних сочинениях коротко и правдиво описать летние каникулы. Ничего не выдумывать. А у тебя что? Сказки сочиняешь!
— И никакие это не сказки! — обиделась Яночка. — Тут одна сплошная правда, я ничего не придумала. Я не виновата, что на нас свалилось наследство... проклятое, как его называет папа. Так что все лето шли сплошные производственные совещания и разговоры только о доме. И мы с братом тоже должны были участвовать, папа очень переживал, а мы не хотели, чтобы он чувствовал себя, как последняя падаль...
— Как что? !
— Папа сказал, что он чувствует себя, как падаль, вокруг которой собрались шакалы, гиены и прочие стервятники, которые только и ждут, чтобы его растерзать. Бабушка очень обиделась. Я не написала, но в доме еще есть бассейн с фонтаном, ну, не в доме, а в садике. Это мы с братом назвали бассейном, на самом деле лужица, образовалась потому, что труба протекает, а из трубы иногда бьет фонтанчик. Там проходит водопроводная труба, она не наша, ведет в соседний дом, мы слышали, как один водопроводчик говорил — совсем худая труба, давно менять пора. И когда жильцы из того дома включают краны, наш фонтанчик не бьет и лужица подсыхает, а если они водой не пользуются, у нас опять целое озеро образуется. А ремонтировать никто не хочет, не известно, кому труба принадлежит...
Учительница наконец поняла, что Яночка не сочиняет, в их семье и в самом деле произошли исторические события — наследство аргентинского родственника, собственный дом в Варшаве, при доме садик с бассейном, а в доме терраса, на которой можно загорать! Не каждый день случаются такие события в жизни ее учеников.
— И где же этот дом? — поинтересовалась она все еще недоверчиво.
— На улице Красицкого, район Мокотув. А садик выходит на две улицы, дом угловой. 
Класс молчал, оторопело уставившись на Яночку, которая совершенно спокойно рассказывала о таких невероятных вещах. Нет, они знали, такое бывает, но в другой жизни. А чтобы вот здесь, в Варшаве... Учительница отказалась от попыток преодолеть свое непедагогическое любопытство и спросила:
— И чем же кончилось дело? К чему вы пришли на ваших производственных совещаниях?
— Кончилось тем, что папа согласился, и теперь мы приступаем к обменам. И сразу же к ремонту. А пока вынуждены ютиться по углам, зато потом места будет много, потому что этот дом очень большой. И старый.
— А насколько старый?
— По-разному.
— Это как же понимать — по-разному?
— Ну, по-разному... Он состоит из двух частей, так одной из них целых сто лет, может, даже и сто пятьдесят, а второй всего сорок восемь. Тот самый аргентинский покойник построил ее собственноручно, там все в очень хорошем состоянии, отремонтировать можно без проблем, раз плюнуть, если не пожалеть денег...
— Яночка, что за выражения!
— Это не я выражаюсь, так сказал один пан, который будет заниматься ремонтом.
— А сколько этажей в доме?
— Два. Но зато есть чердак. Вот он жутко нас интересует, потому что никто не знает, что там, на этом чердаке. Во время войны потерялся от него ключ, и с тех пор туда никто не заглядывал. А ходят слухи, что там какой-то человек повесился и висит до сих пор, но это не точно. Через замочную скважину ничего не разглядеть! А во время войны в доме жил какой-то немец. Ну, не настоящий немец, а такой... фоке...
  
— Фольксдойч?
— Ага, он самый. Так тому было до лампочки, что в доме делается.