Иоанна Хмелевская (Избранное)
Участкового на месте не было. Кшиштоф Цегна, получив информацию, чуть не расцеловал Янушека, который показался ему самым чудесным парнишкой на свете. Оттопыренные уши и веснушки на носу лишь усугубляли его неземное очарование. Кшиштоф Цегна расспросил мальчика, какого точно размера и формы были пакеты, вынимаемые из «фиата», где и когда это происходило, и у него словно крылья выросли. Явившийся через полчаса участковый тоже оценил важность сведений.
— Сдаётся, сильно не фартит ребятам, — довольно заметил он, когда Тереска с Янушеком удалились неспешным шагом. — Здорово они влипли. Перенесли свою «малину» с Жолибожа на Мокотов, а мы их в первый же день расшифровали. Надо сообщить майору.
— Думают, что нашли, наконец, безопасное место, — радостно отозвался Кшиштоф Цегна. — И Чёрный Метя! А майору лучше пока не сообщать, понаблюдать сперва, что у них там творится…
— Сынок, не торчать же тебе день и ночь на Бельгийской, у нас других дел полно. Знаю, тебе хочется самому всех повыловить и ухватить за это пару звёздочек одним махом, но опомнись! Мы и так уже отличились!
Кшиштоф Цегна не выглядел убеждённым. В глубине души он надеялся, что сведения, которые поступают через Тереску и Шпульку, позволят им разгрызть этот орех самим. Тайну, которая никак не даётся Главному управлению, он должен раскрыть сам. Не возразив начальнику, он решил сделать для этого все возможное, и даже немножко больше.
Время шло, а от Богуся никаких вестей не поступало. Последней надеждой оставались именины, и Тереска пыталась скрасить долгие часы и дни ожидания мечтами о торжестве. Впрочем, «скрасить» — не то слово — предвиделись сплошные трудности. Именины её всегда праздновались в семейном кругу, значит, будут родители, бабуля, Янушек, тётка Магда, разумеется с Петрусем, противная толстуха тётка Хелена, кошмарный кузен Казик и Шпулька — в качестве единственного утешения. Как бы такой компанией навеки не оттолкнуть Богуся от себя. Он будет настроен на молодёжную вечеринку с интересными гостями и с танцами, и, наверняка ужаснётся, угодив за нудный семейный стол.
Можно, конечно, настоять, чтобы именины отмечались в два тура, сперва семейный обед, а потом молодёжный вечер, но Тереску удерживали от этого две причины. Во-первых, отсутствие материальной базы, то есть музыки и денег, а во-вторых, страх перед вмешательством высших сил. Если она начнёт суетиться — одалживать деньги, делать закупки, приглашать гостей — и все это ради Богуся, яснее ясного, что она своё счастье сглазит. Богусь, разумеется, не приедет. Судьба — штука коварная, чем больше стараешься, тем хуже выходит. Из двух зол она выбрала меньшее: решила включить Богуся в семейное застолье из опасения, что иначе он вообще не придёт.
Отправляясь в тот день на Бельгийскую улицу, на свой последний урок, Тереска чувствовала, как внутри неё нарастает бунт. Если бы не вечная нехватка денег, все устроилось бы легко и просто, само собой. Почему именно на её долю выпадает столько трудностей и хлопот? И в школе и дома… Ведь в их семье всего двое детей, а не шестеро, и все равно никак не удаётся свести концы с концами. Почему отец — обыкновенный бухгалтер, а не директор крупного предприятия или, скажем, посол? Почему у бабушки после двух войн от всего имущества осталось лишь обручальное кольцо? Другие сумели сохранить картины, антиквариат, драгоценности, царские рубли, а бабушка? Почему именно её дом рушился под бомбами и становился жертвой огня? Может, над ними тяготеет проклятие? Ведь если бы не дядя, давший деньги на ремонт дома, неведомо, где бы они сейчас жили. Ну почему её угораздило родиться в такой безнадёжной семье?
Сквозь Терескино недовольство пыталось пробиться чувство справедливости, напоминавшее ей, что Шпульке живётся ещё хуже, но это её мало утешило. Другим было лучше, гораздо лучше.
Кризис наконец разразился, превратившись в категорическое решение не поддаваться. Проклятие или нет, но она сумеет одолеть все невзгоды и устроить свою жизнь по-другому — легче, интереснее, привлекательнее… Сумеет, хотя бы назло глупой судьбе! Она уже даёт уроки, и сейчас получит свои заработанные деньги, которые решат часть её проблем…
Тереске платили за уроки раз в месяц, после первого числа, и она даже завела для учёта особую бухгалтерскую книгу, куда вписывала продолжительность урока и, во избежание недоразумений, заставляла своих двоечников расписываться рядом. Самой ей до этого было бы не додуматься, но она послушалась отца, который неведомо почему чуть ли не приказал ей поступать именно так. В результате подсчёт её заработка не составлял труда, и родители маленьких оболтусов очень одобряли такой способ расчёта.
Ученица на Бельгийской набрала восемнадцать часов. Сразу после урока в комнатке появилась её мать.
— Сколько я тебе должна? — спросила она не очень уж любезно.
— Пятьсот сорок злотых, — с тайной радостью сказала Тереска.
— За что же так много?
Удивлённая Тереска открыла свою бухгалтерскую тетрадочку.
— За восемнадцать часов… Тридцать помножить на восемнадцать…
— Какие ещё восемнадцать часов! — разгневалась хозяйка дома. — Столько не может быть!
Тереска своим ушам не поверила. До сих пор никто ещё не обвинял её в подтасовке. Она вытаращила глаза на недоверчивую мамашу, заглянула в тетрадь и подсчитала ещё раз.
— Все правильно, — сказала она, приходя все в большее недоумение. — Пожалуйста, можете сами проверить. Четыре недели по четыре раза и два дополнительных урока…
— Ничего подобного! Уроков по два часа ты ей вообще не давала, уходила раньше, занятия были по полтора часа, никак не больше. А на прошлой неделе, помнится, ты вообще с ней не занималась…
— На прошлой неделе вас не было дома… — Начала Тереска и осеклась. До неё вдруг дошло, что происходит, все внутри неё перевернулось и кровь ударила в голову. Как раз с этой ученицей ей очень не повезло, Тереска неоднократно занималась с ленивицей сверх записанного, прослеживая, чтобы были сделаны до конца все уроки. Она билась с ней, можно сказать, из чистого самолюбия, чтобы достичь хоть какого-то результата. Никогда не уходила она раньше времени! Каким-то все ещё способным соображать уголком сознания она порадовалась своей бухгалтерской тетрадочке.
— Какое вам ещё доказательство нужно? — возмущённо спросила она, подсовывая под нос даме финансовый документ и чувствуя, что это дело непременно надо прояснить до конца. — К счастью, я все записывала очень точно, а Малгося подтверждала это своей подписью. Вот, пожалуйста!
Хозяйка дома пренебрежительно отмахнулась от тетради.
— Написать можно что угодно, — наглым тоном заявила она, — а Малгося подтвердит это своей подписью, если ей велят. Она и не смотрит, что подписывает. Ты себе насчитала слишком много. Я тебе заплачу за десять часов, и ни копейки больше!
Тереска почувствовала что-то вроде удушья и, потрясённая, обернулась к своей ученице.
— Малгося! ..
— Малгося, деточка, ты же не смотрела, под чем подписываешься.
Малгося, сидевшая за столом, глядела на Тереску смущённо, но и не без злорадства.
— Я… не помню… конечно же, не смотрела!
У Терески пропал голос. Обвинение в мошенничестве было столь чудовищным и неправдоподобным, что ей не верилось в происходящее. Малгося и её мать показались ей вдруг противными до невыносимости. Она боялась, что её хватит удар, оскорблённая честь не позволяла рассуждать здраво, и отвращение победило все остальные чувства.
Дама вынула деньги из кошелька.
— Триста злотых, — твёрдо объявила она. — За десять часов триста злотых. Больше не было никаких занятий.
Тереска гордо выпрямилась.
— Плевать я хотела на ваши триста злотых! — ледяным тоном проговорила она, не думая о последствии. — Я знаю, сколько было уроков, и знаю, что больше не будет ни одного. Поищите себе другой объект для оскорблений.
Руки у неё тряслись, когда она торопливо собирала свои вещи, решив плюнуть и на эти паршивые деньги, и на эту паршивую семейку. Как можно быстрее покинуть этот зачумлённый дом! Пускай они этими злотыми подавятся, какое свинство, какое страшное свинство…