Еремей Парнов. Третий глаз Шивы

Камбизу подвели коня, и он ловко вскочил в седло. Подняв над головой меч, он показал на восток и поскакал, вздымая облака удушливой пыли во главе гвардейской сотни и последней оставшейся у него роты эллинов. Опуская на скаку меч в ножны, он нечаянно поранил бедро. Рана была неглубокой и не внушала особых опасений. Но именно она оказалась для Камбиза роковой. Он умер через несколько дней в Экбатане Сирийской, очевидно, от заражения крови. Геродот, правда, уверял, что смерть последовала по причине потрясения, которое пережил шахиншах, когда узнал, что задел себя тем самым оружием, какое употребил против быка. Но в те ознаменованные повальным суеверием времена только и делали, что искали знаменательные соответствия.
* * *
Геродот так описывает это событие в третьей книге «Всемирной истории»: «Он (Камбиз) вскочил на коня, решивши немедленно идти войною на Сузы против мага. Но в то время, как он садился на коня, отвалился наконечник от его ножен, и обнаженный меч ранил Камбиза в бедро, в то самое место, в какое прежде он нанес удар Апису.
Когда вскоре после этого появилось в кости воспаление, а бедро было поражено гангреною, жизнь покинула Камбиза; царствовал он всего семь лет и пять месяцев, не оставив детей ни мужского, ни женского пола».
* * *
Так умер Камбиз, сын Кира и Кассанданы, дочери Фарнаспа.
На смертном одре он плакал. Одни утверждали, что ему жаль было расставаться с жизнью; согласно уверениям других, он вспомнил в последний миг о невинно убиенном брате и раскаялся.
Но как бы там ни было, смена власти прошла очень легко и для страны в целом незаметно. Люди даже облегченно вздохнули, когда все так естественно разрешилось и на престол самым законным порядком вступил Смердис, сын Кира.
В первый же день своего царствования новый шахиншах подтвердил постановление прежнего правительства, запрещающее постройку храма Элогиму, сильно разочаровав тем самым либеральные круги. Сразу же стало ясно, что возврата к просвещенной терпимости Кира ожидать не приходится. Однако другое мероприятие Смердиса привлекло к нему симпатии широких народных масс. Освободив подданных на три года от военной службы и налогов, он недвусмысленно дал понять, что превыше всего ставит мир и процветание державы. На первых порах новый курс снискал необыкновенную популярность. Смердиса прославляли по всем сатрапиям обширной империи: на базарах, в харчевнях, храмах и на постоялых дворах люди благословляли его имя.
И все же какое-то неблагополучие ощущалось в персидской стране. За внешним поклонением, которое само по себе ничего не значило, поскольку было обязательным, искренних чувств не скрывалось. Шахиншах не сумел завоевать любовь и не внушил страха, не ужаснул народ злодеяниями и не ослепил его блеском своих достоинств. Подобно злокачественной заразе, в обществе стало распространяться смутное недовольство, безотчетная глухая опаска. Вскоре вся страна была охвачена враждебным недоумением. Прежде всего оказалась уязвленной национальная гордость. Новый царь проявил себя настолько безликим, что его все равно как не существовало. Камбиз, пусть чудовище и неудачник, все-таки был властителем. О нем говорили, считались с ним, его можно было хоть бы стыдиться. Этот же никакими индивидуальными чертами не отличался. Он являл собой принцип абстрактной власти, столь же неосязаемой, как и небесная, но лишенной божественного авторитета. В азиатской деспотии, где монарх и государство считались нераздельными, долго так продолжаться не могло. Молодые воинственные аристократы, привыкшие гордиться собой и империей, прежде других ощутили невыносимую тошноту безвременья.
Начали доискиваться, что да почему. И тогда выяснились поразительные вещи. Оказалось, что шахиншаха никто и в лицо-то не видел! Из дворца он никогда не выходит, в маневрах не участвует и даже диван не собирает. Нет у него ни друзей, ни фаворитов. Иностранных послов не принимает и постоянно отказывает в аудиенции самым знатным сановникам. И что за правитель такой?
 
Стали припоминать, каким был Смердис в юности. Но это ничего не дало. Так уж вышло, что Камбиз полностью затмил заурядного брата, отвлек от него общественное внимание. Нашлись, конечно, очевидцы успехов младшего сына Кира на конных ристалищах и в стрельбе. Кое-кто припомнил даже, что именно Смердис первым в персидском войске сумел натянуть эфиопский лук. Но все эти отрывочные сведения не позволяли создать целостный образ тогдашнего принца и тем более не могли дать ключ к загадочному поведению нынешнего шахиншаха.
* * *
Начал распространяться неведомо кем пущенный слух, будто шахиншах вовсе не Смердис, сын Кира, а его тезка. Смердис-маг, похожий на принца лицом. Это дошло до Отана, знатного вельможи, чья дочь Федима была в гареме Камбиза, который, согласно закону, унаследовал теперь Смердис – кто бы он там ни был. Вскоре евнух за солидный бакшиш отнес на женскую половину записку:
«Федима, дочь! Правда ли, что человек, который теперь твой муж, сын Кира?»
На другой день Отану передали ответ:
«Не знаю. Мы здесь не видим чужих мужчин, и раньше Кирова сына я никогда не видела».
Заплатив евнуху еще щедрее, чем в первый раз, Отан умолил его взять еще одно письмо:
«Если сама не знаешь сына Кира, то спроси Атоссу, сестру его. Она-то должна знать своего господина-супруга и брата».
Но ответ и на эту записку не приподнял завесы над тайной Смердиса.
«Отец! – писала Федима. – Ни с Атоссой, ни с другими женами я не могу теперь перемолвиться даже словом единым. Как только наш господин, кто бы он ни был, сделался царем, нас отделили одну от другой».
Отан, сын Фарнаспа, хотя до истины и не дознался, понял, что дело нечисто. Подозрения его, что шахиншах подменный, укрепились, и он решил действовать.
Пригласив к себе друзей детства: Аспафина и Гобрию, равных ему по рождению и богатству, которым мог, не опасаясь зависти и вероломства, довериться, он сказал с присущей ему прямотой:
– Или сейчас, или никогда! Нам должно очистить трон и страну от самозванца [20].
– Ты получил доказательства, что он самозванец? – спросил Аспафин.
– Пока нет, – ответил Отан. – Но те факты, которые уже известны, трудно объяснить иначе. Оказывается, он не дозволяет своим женам видеться даже друг с другом.
– Странно, – согласился Аспафин. – Как видно, он поступил так неспроста. На солончаке пресной воды не бывает [21]. Но, прежде чем предпринять какие-то шаги, нам следует все же добыть неопровержимые доказательства.
– Я тоже не сидел эти дни без дела, – сказал Гобрия. – Вчера у пещеры Митры у меня была встреча с Прексаспом.
– С визирем Камбиза? – удивился Отан. – Разве он не в Греции?
– Нет. – Гобрия извлек из кошелька перстень с красным камешком. – Как видите, он возвратился. Но пока это тайна, и пусть, кроме нас с вами, никто о ней не знает.
– Кольцо пер-о? – спросил Аспафин, любуясь искусной чеканкой. – Ты купил его?
– Прексасп нуждается в деньгах, – объяснил Гобрия, пряча перстень.
– На твоем месте я бы держался подальше от такого ничтожества, как Прексасп, – поморщился Отан. – Он вероломен и лжив.
– Знаю. – Гобрия и не думал возражать. – Скажу даже больше: он начисто лишен чувства собственного достоинства.
– В чем же тогда дело? – удивился прямодушный Отан.
– Очевидно, Гобрия знает, что делает, – заметил Аспафин. – А Прексасп не боится? Смердис понемногу избавляется от старых друзей.
– Я же говорю, что он приехал тайно, – Гобрия понизил голос, – и рассказывает удивительные вещи. – Он ненадолго умолк. – Прексасп клянется, что держал в руках голову Смердиса!
– Не может быть! – прошептал Отан.
– И все же это так. – Довольный произведенным эффектом, Гобрия улыбнулся. – Прексасп рассказал мне, что Смердиса убил сам Камбиз. Когда он узнал, что тот осмелился первым притронуться к эфиопскому луку, то страшно разгневался и, вы же знаете, каков он, рубанул брата мечом. Это случилось после мемфисской истории.