Еремей Парнов. Третий глаз Шивы
– Не оскорбили. Я-то ведь не сомневаюсь в правомочности и, что всего важнее, необходимости своих действий. Лучше не обращайте на меня внимания и рассказывайте. В чем суть вашего открытия?
– Мы с Аркадием Викторовичем обнаружили неизвестное ранее свойство кристаллов. Любопытно, что с проявлениями его люди встречаются каждодневно вот уже десятки тысяч лет… – Сударевский умолк.
– Я вас внимательно слушаю, – подбодрил его Люсин, задвигая обратно нижний ящик, в котором не было ничего, кроме пары резиновых перчаток и прогоревшей кварцевой трубки. – Что за свойство?
– Быть может, мы все же побеседуем после того, как вы здесь закончите? – Марк Модестович раздраженно вскинул голову. – Или сделать перерыв?
– Если вам так удобнее. – Люсин захлопнул алфавитную книжку для записи телефонов, приготовился слушать. – Продолжайте, пожалуйста, Марк Модестович.
– Сыграем лучше в «спрашивай – отвечаем». – Он вылил остатки воды в последний горшок. – К монологам охота как-то пропала.
– Хорошо, – терпеливо согласился Люсин. – Будь по-вашему… Скажите, это личная книжка Ковского или ею пользуется вся лаборатория? – Он вновь занялся телефонным справочником. – Записи сделаны разными чернилами и, судя по почеркам, принадлежат многим людям.
– Мы все пользуемся ею, – равнодушно кивнул Сударевский. – И много лет.
– По всей вероятности, здесь запечатлены и координаты посетителей вашей лаборатории? Всех тех, кому Аркадий Викторович отдавал распоряжения выписать пропуск?
– Не знаю, всех ли, но наверняка многих.
– Вот видите, Марк Модестович, а вы говорили…
– А я что? Я ничего, – миролюбиво проворчал заметно оттаявший Сударевский. – Только как вы их отличите в общей массе?
– Ничего нет проще, – с готовностью объяснил Люсин. – У вашего коменданта, надо думать, ведется журнал выдачи пропусков?
– Об этом я как-то не подумал. – Марк Модестович виновато шмыгнул носом. – Действительно просто…
– Кроме того, нас с вами должны интересовать не одни только посетители, но в принципе все, с кем Аркадий Викторович поддерживал хоть какой-то контакт.
– Конечно! – Сударевский даже руками всплеснул. – И как это я не сообразил?! Чтобы на дачу залезть, совсем не обязательно наносить визит в НИИСК! Вот она, профессиональная проницательность! Гениально, Владимир Константинович, примите мои поздравления! – И вкрадчиво заключил: – Телефончик-то наш злоумышленник безусловно оставил… предварительно.
– А что вы думаете, Марк Модестович? Шансы есть, – ответил Люсин. – С вашего разрешения, – улыбнулся он, пряча книжку в портфель. – Боюсь только, что этот, как вы его назвали, злоумышленник поторопился уничтожить следы.
– Каким образом? – удивился Сударевский.
– Листочка одного недостает. На букву «М».
– В самом деле? А просто выпасть он не мог? Поискали бы, Владимир Константинович, книжонка-то ветхая.
– Я бы поискал, только, сдается мне, не отыщу. Листок не выпал. К сожалению, его просто-напросто вырвали… Это очень заметно. Неизвестный на букву «М» действовал второпях, волновался, по всей вероятности.
– На букву «М», говорите? – Сударевский нахмурился, но тут же просиял и захлопал в ладоши: – Эврика! Уж не Марк ли Модестович? Ату его, ату!
– Нет. – Люсин побарабанил по столу пальцами. – Не получается. Буква «С» на месте, и там значится Марк Модестович Сударевский, Большая Филевская улица, дом номер семь.
– Сдаюсь! – Сударевский поднял руки. – Вы победили нокаутом. Завидую вашей наблюдательности. Кроме шуток… Закурите? – Он расстегнул халат и вынул из брючного кармана коробку сигарет.
Люсин хотел отказаться, но вдруг передумал.
– Хорошо, – одобрил он, полюбовавшись длинным коричневым фильтром, и понюхал табак.
– Вы ее словно сигару нахваливаете, регалию. – Сударевский потянулся к нему с зажженной спичкой.
Но Люсин в этот момент раскашлялся и нечаянно задул огонь.
– Дайте-ка я сам. – Он отер слезу и, все еще продолжая кашлять, отнял у Сударевского коробок, но закурить ему удалось лишь со второй попытки. – Непрочные, черти! – пожаловался он, играя сломанной спичкой. – И кому нужна эта миниатюризация? Все для лилипутов: транзисторы, фотоаппараты, спички. – Он закурил, не затягиваясь, но, дабы продемонстрировать достаточную свою искушенность, время от времени выпускал дым через нос или пытался делать кольца. – Где вы добываете такие чудесные сигареты?
– Жена достает. Она у меня в Шереметьеве работает, по медицинской части.
– Все хорошее быстро кончается. – Люсин загасил окурок.
– В Америке целая исследовательская фирма работает над тем, чтобы ускорить сгорание табака: чем скорее сгорают сигареты, тем больше их выкуриваешь. Выгода налицо.
– Вы же химик, Марк Модестович! Взяли бы да и выдумали замедлитель. Назло монополиям.
Сударевский вежливо улыбнулся:
– Я подумаю над вашей идеей.
– Но не прежде, чем растолкуете мне свое открытие. Остановились мы, помнится, на том, что люди тысячи лет чего-то там не замечали.
– Напротив, они замечали.
– Что именно?
– Как меняется окраска камней под действием света… Она и в самом деле меняется. Об александрите слыхали? Этот то зеленоватый, то малиново-фиолетовый камень всякий раз поражает вас дивной изменчивостью. В холодном блеске рассвета он один, в жарком сиянии дня – другой, в остывающих лучах заката – третий. При электрическом свете его кристалл совсем иной, нежели при свечах или под ртутной лампой. А как меняется при нагревании цвет и насыщенность аметиста, видели? Каким колдовским фиолетовым сиянием загорается в темноте накаленный флюорит, знаете? Я могу до бесконечности разглагольствовать о чарующей изменчивости самоцветов. Уверен, что именно это загадочное их свойство и заставило шефа всерьез заняться физико-химией кристаллов. Естественно, что постановку темы мы обосновывали несколько иначе. Ни Аркадий Викторович, ни я даже словом не заикнулись о том, что хотим на современном научном уровне попытаться решить древнюю загадку, над которой – помните «Песнь песней»? – размышлял еще премудрый Соломон. Да и не думали мы тогда, что нам придется по уши залезть в арабские и персидские рукописи, алхимические трактаты, гороскопы, священные книги Тибета и Индии. В своем обосновании мы напирали на то, что фотохромные – то есть изменяющие под действием света свой цвет – оптические кристаллы могут стать основой информативных устройств колоссальной емкости. И это чистейшая правда. Фотохромные ЭВМ не нуждаются даже в электрической схеме, поскольку ввод и вывод информации осуществляется в них световым пучком, рисующим пространственное голографическое изображение внутри кристалла. Как-нибудь я покажу вам, как это выглядит в монокристалле оптического сапфира. Незабываемое зрелище, уверяю… Одним словом, мы с головой окунулись в древние тайны и, одно другого не касается, двигали современную науку. Могу открыть вам секрет: прошлым по большей части занимался Аркадий Викторович, я же в основном напирал на практическую отдачу. Эта часть темы разрабатывалась в содружестве с Институтом кибернетики, что требовало частых поездок, многочисленных совещаний и согласований. Занят я был по горло. Но дело двигалось. На обоих фронтах. Я получил четкую и устойчивую голографическую запись в объеме монокристалла, Аркадий Викторович раскрыл тайну Калиостро, как мы в шутку прозвали пресловутые пузырьки. Перспектива перед нами открывалась необъятная. Жить бы и жить в таких условиях! Мы выполняли интересные и очень важные исследования. Средства нам отпускались буквально по первому требованию. Серьезных препятствий не встречалось. Чего же, как писал поэт, боле? И тут, на свою беду, мы сделали это открытие. Мало того, мы оформили на него заявку и отправили ее в Комитет по делам изобретений и открытий. Каково?
– По-моему, это вполне естественно. – Люсин недоуменно поморщился. – Как же иначе?
– Как же иначе? – переспросил Сударевский. – А вот как! Сидели бы себе тихо и помалкивали.
– Но почему?