Семья
Наутро, обещав прийти еще раз, о-Танэ попрощалась с братом и пошла вместе с,Тоёсэ к себе домой.
— А что если и правда мне поехать к Санкити? Ведь это рукой подать до Кисо. И Сёта будет недалеко посылать за мной.
— Конечно, мама. Поехать к дяде Санкити все равно что вернуться на родину...
С такими мыслями вернулась о-Танэ домой.
Август был на исходе, когда о-Танэ решилась наконец ехать. Сколько забот сразу обрушилось на нее: собрать и уложить вещи, проститься с Морихико, Наоки. Последние дни о-Танэ не присела ни на минуту.
Но вот все наконец готово. Осталось сделать последний визит. Солнце клонилось к закату, но жара еще не спала. Было душно, как перед грозой, когда о-Танэ отправилась в дом брата. Она шла и думала.
Выйдя замуж за Тацуо, она никуда не выходила, и можно было по пальцам сосчитать, сколько раз она бывала в отчем доме. Отчий дом! Теперь уже нет ни отца, ни матери. Глава семьи теперь Минору, да и он в тюрьме. Последний раз она видела свою мать, когда вся семья Коидзуми переехала в Токио. Тогда она погостила у них немного. Уже в те годы Тацуо был ей неверен. Один из старых приказчиков, долго служивший у Тацуо, даже поссорился с хозяином и ушел, возмущенный его поведением. В те дни и сама о-Танэ подумывала, не расстаться ли ей с мужем, хотя и очень горько ей было думать об этом.
Теперь дом Коидзуми был маленьким и жалким, О-Танэ увидела его, свернув в узенький, грязный проулок.
Она шла по деревянному настилу над канавой для стока нечистот, мимо невзрачных домишек, лепившихся друг к другу, в которых ютились бедные люди. От всего здесь веяло такой безысходной нищетой, что начинало ныть сердце. О-Танэ остановилась перед решетчатой дверью, ведшей в темноту.
— Кто там? — послышался молодой голос. И в коридоре показалась о-Сюн.
— Мама, это тетя Хасимото! — закричала девушка и исчезла.
Сухо зашуршала бамбуковая штора, и, еле передвигая ноги, в коридор выползла о-Кура. Она уже несколько лет страдала болезнью бери-бери. Этим летом болезнь обострилась. Несчастная женщина почти не вставала с постели. Ухаживали за ней две дочери — ее единственная отрада.
В комнате стояла большая жаровня, напоминавшая о лучших днях дома Коидзуми. Женщины устроились возле нее и завели разговор.
— Меня зовет к себе Санкити. И я решила поехать к нему ненадолго. Воспользуюсь его добротой, — сказала о-Танэ.
— Это хорошо. Он недавно к нам заходил, — ответила о-Кура и, жалко улыбнувшись, добавила: — Видишь, я вся седая стала, точно привидение. Санкити посмотрел на меня, покачал головой и домой скорее...
— Я тоже никуда не гожусь, — вздохнула о-Танэ. О-Сюн внесла поднос с чаем.
— О-Сюн! А где тот чай, который нам подарили? — спросила о-Кура у дочери.
— Что ты, мама! Тот чай уже совсем старый, — ответила о-Сюн и покраснела.
— Чем этот чай плох, дорогая о-Кура! Мне так приятно у вас, я чувствую, что я в отчем доме, а вы ухаживаете за мной, как за гостьей, — бодро заговорила о-Танэ. — А наш-то Санкити тоже хорош. Такое мне сказал, что я до сих пор не могу забыть. Пришли мы с Тоёсэ к нему в гостиницу, говорим о том, о сем. А он вдруг как бухнет: ты, мол, теперь вдова! Я очень рассердилась на него.
— И то правда, все мы сейчас вдовы. Тебе еще лучше. А посмотри на меня. Второй такой несчастной, как я, нет навеем белом свете. Сколько мы с Минору жили вместе с тех пор, как поженились? И трети того не прожили, что ты с Тацуо. То он уезжает куда-нибудь, то с ним что-нибудь стрясется. И все-то его нет дома. Так и жизнь прошла.
Волосы о-Кура давно перестала красить, и теперь они были грязно-серые, как у старухи.
— Такое несчастье! Такое несчастье! — то и дело вырывалось у о-Кура. Глядя на нее, и о-Танэ предалась унынию.
Печально смотрела она вокруг себя, напрасно ища следов какой-нибудь мелочи, которая напомнила бы ей о старом доме Коидзуми. Минору столько раз переезжал с места на место, что из старых вещей не уцелело ничего. Только на одной из стен висела наклеенная на картон картина с иероглифами, выведенными рукой отца — старого Тадахиро. Его дух, казалось, с немым укором взирал со стены на разоренный дом: старший сын Минору в тюрьме, Содзо у чужих людей, семья ютится в двух крошечных комнатушках. Инагаки, раньше дневавший и ночевавший в доме, и носа теперь сюда не показывает.
Но молодая поросль уже пробивалась на старом пепелище: о-Сюн, старшая дочь Минору, выросла, превратилась в красивую девушку и теперь училась в школе высшей ступени.
— Наша о-Сюн, слава богу, лучшая ученица в группе. Нам очень помог господин директор, — немного оживилась о-Кура и добавила: — Покажи-ка тете свои последние рисунки.
О-Сюн принесла свои работы и разложила перед теткой. Это были копии с известных картин. О-Танэ обратила внимание на пояс девушки, расшитый причудливым узором. Оказывается, она сама его придумала.
— Ей все-таки позволили рисовать не только цветы, — сказала о-Кура, показывая одну из картин. — Санкити как-то сказал, не лучше ли ей оставить музыку и живопись и только учиться на курсах. Но столько сил вложено во все это, что жалко бросать. Пусть уж рисует, тем более что она и сама это любит.
— Теперь уж нет смысла бросать искусство, — согласилась о-Танэ.
— Я экономлю на всем, только чтобы она могла учиться. А она последнее время стала плохо себя вести. Не слушается, дерзит.
— Теперь они образованные, вот и важничают.
— Да, в наше время о таких школах и не слыхали.
— А где о-Цуру? — спросила племянницу о-Танэ.
— К подругам, наверное, пошла, — ответила та.
— Ты, о-Сюн, не знаешь, где табель с отметками о-Цуру? Я хотела показать тете. Младшая тоже хорошо учится. На экзаменах всегда получает награды.
Обтерев рукавом кимоно мундштук дымящейся трубки, о-Кура услужливо протянула ее о-Танэ.
Сквозь щели в навесе крыши в комнату упали солнечные лучи, посветлело и за окном. Сквозь бамбуковую штору возле дома напротив о-Танэ заметила древнего старика, старательно мастерившего гэта. Над водосточной канавой поднимались зловонные испарения.
Мать попросила о-Сюн принести последнее письмо от отца. Девушка пошла в другую комнату, где стоял стол из хурмы, за которым обычно работал Минору. Выдвинув ящик, она достала серый конверт с запиской, присланной из тюрьмы.
— Муж передает привет и Хасимото, — виновато сказала о-Кура и протянула записку золовке.
— Он, значит, и не знает, какая у нас в доме стряслась беда, — тяжело вздохнула о-Танэ.
Обе женщины замолчали.
— Он не скоро вернется, — заговорила опять о-Кура. — Когда это случилось, я просто не знала, что делать. Санкити советовал этот дом продать и снять что-нибудь подешевле. Но здесь на все вещи наложен арест. Да и куда попало не переедешь, девочкам надо жить поближе к школе... А тут еще долги...
Голос о-Кура становился все глуше, она теряла мысль, перескакивала с одного на другое, было трудно разобрать, что она говорит.
— Какой странный наш Морихико. Никогда ничего не расскажет о своих делах. А ведь ему сейчас нелегко приходится: у него на руках вы, своя семья в деревне, да еще за номер в гостинице надо платить, — перебила невестку о-Танэ.
— Мне очень жаль Морихико, — вздохнула о-Кура.
— Я была у него в гостинице. Комната у него такая чистенькая, сам он не курит и не пьет. И как только он тянет всю эту ношу! Я так хочу, чтобы хоть у него жизнь была счастливая.
Перебирая родню, женщины вспомнили и о Содзо.
— Ох, этот Содзо, — покачала головой о-Кура. — Человек, который кормит его сейчас, часто заходит к нам. Он говорит, что организм у Содзо крепкий, хотя и поражен болезнью, вот он и коптит небо. Еще одна забота Морихико: ведь на содержание Содзо деньги посылает он... И откуда только взялся такой в семье Коидзуми!.. Хуже всего то, что он своими капризами всех истерзал... Морихико однажды не выдержал и говорит: будь Содзо мухой, так бы его и прихлопнул.
Женщины невесело засмеялись, о-Сюн прыснула: ох уж этот дядя Морихико, такое скажет!..