Тайны ушедшего века. Власть. Распри. Подоплека

Наверное, это родовой признак российских правителей — поучать несмышленых иностранцев. Вот и первый российский президент, будучи в апреле 1996 года в Южной Корее, показывал на пальцах корейским инженерам, сколько плат одновременно должен делать заводской автомат. Пять, настаивал он, а не одну, как у вас. Корейцы вежливо улыбались.
Предпринимались ли попытки объяснить своим соотечественникам, что все-таки произошло в ООН? Публично и для широких масс, увы, только в горбачевские времена, когда официальная пропаганда начала обелять Хрущева, называя его предвестником перестройки и реформ. При Брежневе в основном циркулировали осуждающие слухи, и, судя по всему, официальные власти не стремились пресечь их, даже наоборот.
  
При Горбачеве одним из первых приоткрыл завесу над подоплекой странного поступка Хрущева его зять Аджубей. Он вспомнил любопытный эпизод: когда вслед за «венгерским вопросом» в ООН стал обсуждаться «алжирский», французы чинно покинули зал. Кто-то спросил, отчего уходят. Не без французской учтивости они ответили: «Идем в магазин покупать горнолыжные ботинки». По словам Сергея, сына Хрущева, Никита Сергеевич не видел ничего необычного в этой акции. Он считал, что в Америке с ее шумными, грубыми нравами, где запросто могут освистать любого певца или политика, такие формы протеста вполне нормальны. Однако недовольная новатором Хрущевым ортодоксальная партгосноменклатура истолковала этот поступок как дискредитирующий Советский Союз.
При жизни Хрущева была предпринята одна-единственная попытка лишить слухи питательной среды, дать объяснение того, что произошло в Нью-Йорке. В стенографическом отчете XXII съезда (1961) удалось обнаружить выступление Аджубея, подробно осветившего этот эпизод. Но — только для делегатов съезда. Аджубей начал с того, что правящие круги США привыкли рассматривать ООН как свою вотчину. Советская делегация, по его словам, развеяла царившую там тошнотворную атмосферу парадности, мертвящей скуки и твердо дала понять западным политикам, что им не удастся там вечно командовать.
— Может быть, это и шокировало дипломатических дам западного мира, — сказал Аджубей, — но просто здорово было, когда товарищ Хрущев однажды, во время одной из провокационных речей, которую произносил западный дипломат, снял ботинок и начал стучать им по столу.
В этом месте стенограмма зафиксировала бурные аплодисменты и смех.
— Всем сразу стало ясно, — продолжал оратор, — мы решительно против, мы не хотим слушать такие речи! Причем Никита Сергеевич Хрущев ботинок положил таким образом (впереди нашей делегации сидела делегация фашистской Испании), что носок ботинка почти упирался в шею франкистского министра иностранных дел, но не полностью. В данном случае была проявлена дипломатическая гибкость.
И снова смех и бурные аплодисменты.
— С трибуны Генеральной Ассамблеи, — иронизировал Аджубей, — не только слоны западного мира выступали. Иногда они выпускали мосек. Однажды на трибуну выполз представитель Филиппин и завел речь о том, что порабощенные страны существуют, дескать, и кое-где в Европе, явно намекая на социалистическое содружество. Немедля было взято слово для ответа и отпора. Филиппинец получил то, что заслужил: прозвище холуя империализма. В конце следующего дня этот филиппинец вышел бледный на трибуну, начал с извинений (значит, подействовало!), а потом заявил, что он смотрел несколько русско-английских словарей — искал в них, что означает слово «холуй». По одному словарю — это лизоблюд, подхалим, по другому, английскому, словарю — низкий, мерзкий человек, пресмыкающийся. Прошу, мол, господина Хрущева изъять слово «холуй» из протоколов Генеральной Ассамблеи. Он немедленно получил ответ: это будет сделано в том случае, если слово «холуй» останется в протоколе Ассамблеи по тексту выступления филиппинского делегата. Видимо, не разобравшись, что к чему, филиппинец сказал: я согласен, пусть в моем выступлении слово «холуй» останется.
От мощных раскатов смеха и бури аплодисментов, казалось, задрожали своды Кремлевского дворца съездов. Закачались, наверное, и подвесные хрустальные люстры.
— Наверное, до сих пор икает фашистский министр Испании Лекерика, этот недобитый вояка из «голубой дивизии», который во время одного из выступлений главы советского правительства пробовал что-то верещать со своего места. Когда Хрущев возвращался с трибуны и проходил мимо этого фашистского выкормыша, то сказал во всеуслышание, сказал как коммунист: «Придет час, и рабочая Испания вынесет вам свой суровый приговор». Это был тоже контакт, и тоже полезный, это тоже была борьба, и очень острая! Не сомневаюсь, что испанские патриоты и дорогой наш друг товарищ Долорес Ибаррури будут только приветствовать такие контакты и такую борьбу!
И снова голос оратора потонул в громе аплодисментов. Пройдет всего три года, и люди, столь бурно выражавшие свое восхищение экстравагантным поступком Хрущева, будут ставить его в вину, возмущаясь невежеством первого секретаря, осрамившегося в Америке.
И в заключение — свидетельство, которое, по мнению записавшего его известного журналиста Ильи Шатуновского, открывает совершенно в ином свете удивительную выходку Хрущева, представлявшуюся многим бессмысленной и необъяснимой. Именно оно, это свидетельство, считает Шатуновский, придает знаменитой истории недостававшую прежде причинную связь. Свидетельство записано им в ООН от молодой красивой женщины, обслуживающей зал заседаний. Она помогала делегатам найти свои места, в случае необходимости провожала к телефону, передавала записки и т. д. Эта служительница была непосредственной участницей события, о котором говорил весь мир.
Вот дословная запись ее рассказа: «Хрущев появился в зале позже других. Он подходил к руководителям делегаций социалистических стран и обменивался с ними рукопожатиями. За ним, отталкивая друг друга, бежали журналисты. Со всех сторон к нему тянули микрофоны. Вспыхивали блицы, щелкали затворы камер. Когда Хрущеву до своего места оставалось сделать буквально шаг, кто-то из ретивых корреспондентов случайно наступил ему на пятку, башмак слетел. Я быстро подобрала башмак, завернула в салфетку и, когда Хрущев через мгновенье сел на свое место, незаметно подала ему сверток под стол. Как вы видите, между сиденьем и столом совсем небольшое пространство. И наклониться к полу, чтобы надеть или снять обувь, плотный Хрущев не мог, мешал живот. Так он и сидел до поры до времени, вертя под столом свой башмак. Ну а когда его возмутило выступление другого делегата, он в запальчивости стал колотить предметом, который случайно оказался у него в руках. Если бы он тогда держал зонтик или трость, то принялся бы стучать зонтиком или тростью.
Очевидно, в толпе журналистов никто не заметил, что Хрущев потерял башмак, — закончила свой рассказ сотрудница ООН. — А на то, что я подала ему какой-то сверток, видимо, не обратили внимания даже его ближайшие соседи. И когда он стал стучать башмаком по столу, все решили, что он специально разулся».
Это и есть обещанный третий, действительно убийственный аргумент. Шатуновский обнародовал его еще в годы горбачевского правления, но, похоже, эта сенсация осталась незамеченной. Публику тогда занимал другой скандальный инцидент — показ по советскому телевидению видеозаписи с пикантными подробностями об эксцентричных выходках в Америке главного оппонента отца перестройки и гласности.
 
Глава 15
ГЕНИЙ С ЧУЖОЙ ФАМИЛИЕЙ
«КОНДРАТЮК Юр. Вас. (1897–1942), один из пионеров ракетной техники в СССР. Тр. по осн. проблемам теории космонавтики. Кн. «Завоевание межпланетных пространств» (1929)».
  
Четыре строки в Советском энциклопедическом словаре выпуска 1979 года. К ним прежде всего пришлось обратиться, чтобы убедиться: все, о чем сказано в странно-сумбурном письме, лежащем на столе с резолюцией большого начальника, не фантазия больного воображения. Действительно, ученый с такой фамилией был.
Из библиотеки принесли солидный том — вышедшую в академическом издательстве «Наука» книгу «Пионеры ракетной техники». На титульном листе вместе с фамилиями Кибальчича, Циолковского и Цандера значилась еще одна — Кондратюк.