Звезды в моих руках

Мы с мамой идем следом, переглядываясь. Бабушка усаживается на кресло и поворачивается к нам. Оно на колесиках, поэтому на нем легко перемещаться по всей комнате.
– Ну, Инна, рассказывай. Что у вас тут происходит и почему Саша ночует у меня?
Мамино лицо становится непроницаемым. Ей будто плевать на папу. Иногда она так смотрит и на меня, но только когда я сильно провинюсь. Беру маму за руку и тяну к кровати, но она не двигается. Спина прямая, подбородок чуть вздернут.
  
– Наша семейная жизнь вас не касается, Антонина Ульяновна, – говорит мама.
– Все меня касается, не выдумывай, – отмахивается бабушка. – Мне, знаешь ли, на старости лет хочется пожить одной.
Сажусь на кровать. Уйти незаметно не выйдет, а в кухне папа, и с ним наедине я пока оставаться не хочу. Придется ждать, пока разговор закончится.
– Некоторые почему-то считают, что могут выгонять мужей из дома, – продолжает бабушка. – Ты мне, Инка, не нравилась, я тебе об этом еще до свадьбы сказала. Давай разбирайся со своими проблемами, к мозгоправу там сходи, и чтобы больше Саша у меня с ночевкой не оставался. Поняла?
Челюсть мамы подается вперед, а кулаки трясутся. Впервые вижу ее такой.
– Ты тоже хороша. – Бабушка поворачивается ко мне. Колесики скрипят по полу. – Отца дома нет несколько дней, а ты даже ему не звонишь и в гости ко мне не приходишь. Тоже мне, дочь!
– Антонина Ульяновна, если вы продолжите, я выгоню из дома и вас, и вашего драгоценного сыночка.
Бабушка встает с кресла. Она ниже мамы на две головы.
– Приведи хоть один пример того, что Сашка себя как-то не так ведет.
– Он ударил Алю. – В глазах мамы читается торжество победы.
Мне становится неприятно. Опять мной пользуются в ссоре, как козырем.
– Нормальные люди своих детей не бьют, – продолжает мама. – На меня-то он руку поднять боится.
Бабушка с прищуром всматривается в мамино лицо. Вдруг она поворачивается ко мне и говорит:
– А ты Але сказала правду про ее отца?
– Антонина Ульяновна, я вас предупреждаю!
– Твоя мать тебя нагуляла и не признается в этом. – Бабушка качает головой.
Эмоции перекрывают разум. Дышать тяжело. Закрываю лицо руками, а мама шепчет, поглаживая по плечам:
– Не слушай старуху, она выжила из ума.
– Впредь будешь думать перед тем, как скалиться на ме-ня, – говорит бабушка и хлопает дверью.
– Она не в себе. Болтает всякое, чтобы меня позлить. Ты ни в чем не виновата, доченька, – говорит мама. – У Антонины Ульяновны на меня зуб.
Киваю, растирая слезы. Папы не было два дня, нужно выйти и посмотреть ему в глаза. Так обычно говорят про страхи, да? Нужно взглянуть им в лицо, чтобы победить?
– Он ведь не откажется от меня просто потому, что думает, что я не его ребенок? – спрашиваю я неуверенно.
– Если он и вправду так думает, значит, я больше не буду жить с ним в одной квартире, – резко отвечает мама. – Ненавижу тех, кто не доверяет без повода.
У меня урчит живот. Прикусываю губу, виновато гляжу на маму. В ее взгляде словно что-то проясняется. Она всплескивает руками.
– Совсем забыла тебя покормить! В задницу эти ссоры. Давай поднимайся, и пошли. Плевать, что они там думают, главное, чтобы ты поела.
За столом я не могу заставить себя поднять взгляд на папу. Почему-то кажется, что это моя вина, что это я его предала. Родилась не от того мужчины. Вымученно поглощаю слипшиеся макароны. Они плохо разогрелись, потому что мама, занятая разговорами с папой и бабушкой, поставила таймер в микроволновке на минуту меньше.
Бабушка хватает меня за руку. Ее кожа неприятно шершавая.
– Кушай быстрее, взрослым надо поговорить наедине, – говорит она, проталкивая мне в карман записку.
– Не торопите Алю. Пусть ест столько, сколько нужно, – вмешивается мама.
Папа молчит. Даже не смотрит в мою сторону. Доедаю макароны, ставлю тарелку в раковину и покидаю кухню. В комнатеразворачиваю записку с витиеватым красивым почерком. «Спроси Петра Васильевича».
Сердце ёкает. Сглатываю ком воздуха, и он болезненным шаром прокатывается по пищеводу, словно выдавливая позвоночник.
Всматриваюсь в буквы на бумажке в клетку. Они разбегаются, размываются, хаотично танцуют перед глазами. В комнату заходит папа.
– Что там бабушка написала? Покажи.
Сминаю бумагу и стискиваю в кулаке. Нельзя, чтобы папа узнал. Папа подходит ближе и требует сквозь стиснутые зубы:
– Отдай по-хорошему.
Правда разобьет папе сердце. Он не должен узнать.
Закидываю бумагу в рот, сжимаю губы. Слюна размочит текст, и прочесть его будет невозможно.
Папа смотрит на меня тяжелым взглядом. Секунды тянутся, как веревка, норовящая вот-вот порваться. Папа тяжело и долго выдыхает.
– Я и не замечал, какая ты у меня находчивая. Зачем надо было заходить так далеко?
Он бьет кулаком стену рядом со мной. Пригибаюсь, защищая голову руками. На пол осыпается штукатурка. Потерев краснеющие костяшки, папа уходит, хлопнув дверью.
Трясущимися руками собираю штукатурку и сыплю на бледно-зеленый лист бумаги.
Когда дрожь унимается, убираю подарок для Кристины в рюкзак, наскоро собираюсь в школу и ухожу.
Сплевываю записку в мусорный бак во дворе. Во рту остается горький вкус чернил.
  
Глава 6. Жора
 
Просыпаюсь на скамье в больничном коридоре. Порезы на руках матери залатали, сказали, волноваться не о чем. Потягиваюсь, зеваю, подхожу к автомату с кофе и разминаю холодными пальцами затекшую шею. Впервые удалось выспаться в толпе людей и врачей, а не дома в удобной кровати. Мистика.
Отхлебываю кофе, не морщась. Забыл добавить сахар, но вкус все равно несильно изменился бы.
– Видите этого парня? Это сын пациентки с порезанными венами, – шушукаются медсестры с прибывшими на смену врачами и пропустившими ночное веселье. – Спал тут всю ночь, бедняжка.
Одна из медсестер, помоложе, подходит и протягивает одноразовую тарелку с пирожком.
– Кофе лучше на голодный желудок не пить, – участливо говорит она, улыбаясь. Красная помада расползлась по пухлым губам и местами потрескалась. – Пирожок с мясом.
– Спасибо. – Беру угощение, улыбаюсь. Так принято, но на самом деле мне не хочется ни с кем любезничать. – Как моя мама?
– С ней все будет в порядке. Подержим немного под капельницей, к ней заглянет клинический психолог. Все будет хорошо. Как тебя зовут?
– Жора.
– Не переживай, Жора. – Медсестра понижает голос. – Она просто хотела привлечь к себе внимание.
Не сомневаюсь, думаю я, а вместо ответа киваю с угрюмым лицом. Пирожок на удивление вкусный, даже мясо напоминает мясо.
– Иди домой. Твоей маме все равно надо отдохнуть, я за ней присмотрю. Если хочешь, оставь свой номер, я буду сообщать, как она.
– Конечно. – Соглашаюсь и обмениваюсь номерами с медсестрой.
Когда я выхожу на улицу, пирожок комом опадает в желудок, и мне становится нехорошо. Кофе закончился слишком быстро, а на другой напиток денег нет. Придется терпеть до дома. На часах девять утра. Свет бьет по глазам, они болят после резкой смены освещения. На хрен школу, решаю я. У меня чрезвычайная ситуация. Позвоню классухе, объясню обстоятельства. А потом как-нибудь невзначай обвиню, что это из-за нее моя мать пыталась свести счеты с жизнью.
Дома невероятно тихо. Аймак всю ночь простоял в режиме сна. Вот бы и у меня был такой режим. Захотел – отключился от реального мира и не возвращаешься в него, пока кто-то не нажмет кнопку.
Лежа на кровати, листаю новостную ленту в смартфоне. Дурацкие шутки, старые картинки, неинтересная музыка. Сегодня еще на день рождения тащиться. По крайней мере, можно будет выпить без последствий.
– Наталья Львовна. – Звоню классухе и говорю максимально жалостливым голосом. Кадык подрагивает, создавая вибрацию. – У меня беда. Маму ночью увезли на скорой, не смогу сегодня в школу прийти. Простите, ради бога!