Освоение времени (СИ)
Мне не доставило труда вынуть и свой незатейливый экран обмена информацией и написать своё имя. Алекс кивнул головой, его русые волосы колыхнулись, он поправил их заученным движением руки. Потом показал — пора начать движение.
Тут я понял по-настоящему все народные пословицы и поговорки о спутнике, скрашивающем превратности и укорачивающем протяженность дороги. Мимо нас неслышно сквозило время, а мы шли с Алексом, вернее — я шёл, а он плыл во взвешенном состоянии, и было мне приятно ощущать, в этом потерянном памятью времени, сопричастность человечества в его лице.
Алекс, не стесненный, как я, ходьбой и рюкзаком, время от времени что-нибудь высвечивал на дощечке, чаще в виде рисунка, а я либо принимал к сведению, либо отвечал мимикой и жестом; иногда писал или рисовал сам. Коротко. Так, он предупредил, чтобы я к нему слишком близко не подходил, так как не ясно было, как среагирует энергетический кокон, в котором он находился. Заметил, что передвигаемся мы медленно, я же пожал плечами, мол, как можем. Поинтересовался, сколько мне лет. Ему-то оказалось пятьдесят два, но на вид ему столько не дашь. Правда ли, что я живу в конце двадцатого века? Из какого города? Знаю ли я таких-то писателей, поэтов, художников?
Ему, естественно, интересно. Мне тоже — многое хотелось бы у него узнать. Да не поговорить. Много ли на дощечке, в две ладошки площадью, напишешь? Да ещё на ходу? Вот бы где нам пригодилась грамота глухонемых!
На девяносто седьмой тысяче лет в преддверии событий, ожидающих меня в скором времени, я, поддразнивая Алекса, плотно поел, напился и присел отдохнуть. Рюкзак всё время держал в руках. Отпустишь — ищи его неизвестно где. Так говорил Сарый. Проверять его слова я не собирался.
Горы недоступности придвинулись ещё ближе, но, прикидывая расстояние до них, я видел — идти до них далеко.
Однажды в Алма-Ате (я тогда впервые попал в этот город) я шёл по улице. Посматривал, как это водится в таких случаях, по сторонам.
Но вдруг от удивления остановился, обеспокоенный тем, что прямо передо мной к небу громоздится снеговой горный пик. Мне тогда подумалось, пройду ещё сто-двести метров и — я на горе.
Возможно, на дороге времени такой же обман зрения. Как будто предел рядом, но пока что начинаются лишь отроги, да как будто труднее идти стало.
Поел и аппаратчик. Еда у него, на мой взгляд, малоприятная — в виде пятикопеечных монет. Таблетками, бедный, наверное, питается!..
Все-таки лучше мясо и хлеб, а?
Желание моё как-нибудь расспросить его о будущем пропало, потускнело оно, коль уж там едят не по-человечески. Предполагал, конечно, о необходимости такого питания в коконе, а на самом деле они, наверное, едят то же, что и мы, но настроению не прикажешь.
Плохо там у них — и баста!
Отдохнул — и снова в дорогу.
При дальнейшей ходьбе Алекс всё время обгонял меня, увлекая за собой. Мне казалось, перевалим через стотысячный рубеж, прыти у него поубавится. Но нет. Лишь энергетический его кокон увеличивался в размерах и стал светиться значительно сильнее, чем при встрече. Алекс же беззаботно поглядывал на меня и спокойно продвигался в прошлое.
Всё! — решил я твёрдо. По моим представлениям времени, мы вышли к сто третьему тысячелетию, и пора было поостеречься за Алекса. Во всяком случае, следовало сбавить скорость ходьбы и внимательнее осмотреться. Симон настрого предупредил: дальше ста тысяч с аппаратчиком не идти.
Я остановился и написал на дощечке: — 103-я тысяча лет. От удивления он дёрнулся в коконе, колыхнув сияние энергополя, и посмотрел на руку. На ней в виде часов, по-видимому, находился прибор, отмечающий глубину погружения в прошлое. Уже по первому движению его губ можно было понять о несогласии со мной. Я тоже вздрогнул, увидев на его дощечке надпись: — 90-е тысячелетие.
Однако… Тут что-то не так.
— Нет, нет! — показал я качанием головой и размахиванием руками. Улыбнулся.
В себе я был уверен вполне. Мы, ходоки, даже с точностью до секунды можем сказать, в каком времени находимся и, до сантиметра, куда должны проявиться в пространстве. Так что, улыбаясь, я показывал ему свою собственную уверенность и непогрешимость определения глубины прошлого.
Алекс не на шутку забеспокоился. Да и я, глядя на него, перестал изображать из себя спокойного и неуязвимого. В конце концов, одним делом занимаемся, и завязаны этим делом друг на друга. У него не получается, и я, вроде бы, не в стороне.
Ладно. Бессмысленно доказывать вот так, как у нас случилось, свою правоту. Всё равно, что спорить — шесть или девять, стоя на противоположных сторонах этой цифры. Я написал: Что будем делать? Он попросил подождать несколько минут и, взбурлив сиянием кокона, умчался в сторону будущего, быстро исчезая за далью. Мне ничего не оставалось, как подсунуть под бок рюкзак и поскучать, хотя скуки я не чувствовал.
В технику, а особенно в технику будущего, я верю слепо.
Почему бы и нет?
Но на то она и техника, что могут, конечно, и у неё быть повреждения всякие и отказы. Так, возможно, случилось с прибором Алекса. Сбилась настройка, отказала какая-то деталька, да мало ли что.
Теперь я по-новому проанализировал нашу встречу. Алекс поджидал меня с разницей почти в тысячу лет. А я тогда был точно в оговорённой точке зоха. То же самое он мог сделать по своему прибору. Однако же нас разнесло всё-таки!
Честно говоря, думая о невязке времени, я не предполагал чего-либо невероятного, больше беспокоился о себе, а не об Алексе. Неужели не правы мои ощущения времени? А ведь я уверовал в них бесповоротно. Впрочем, вяло утешал я себя, мало ли какое влияние оказали на них десятки тысячелетий. Ссылка на других ходоков бессмысленна, ибо они ходят во времени на расстояния в десятки раз короче, чем я.
Так что, застигнутый врасплох, я не знал, что и предполагать и кому теперь верить. Себе, Учителям иди Алексу.
Он, как и обещал, вновь появился не позже, чем через пятъ-шесть минут в сияющем великолепии. Не один. Его сопровождали ещё двое аппаратчиков, один из которых, с суровыми чертами лица и влажными беспокойными глазами, без предисловий вступил со мной в контакт. Состоялся разговор на дощечках, который я расшифрую шире: Левон Маркос — Иван Толкачёв.
— Вы утверждаете, что сейчас возможен выход…
— … в сто третье тысячелетие до нашей эры. Точнее, сейчас сто две тысячи восемьдесят шестой год, лето, август, середина месяца. По моему представлению и нашему исчислению. Что на самом деле в реальном мире, надо выходить в него и смотреть.
— Наши данные, — сообщил Маркос, — восемьдесят четвертая тысяча шестьсот сорок девятый год, весна, начало мая. По-вашему.
— Странно… — неопределенно сказал я вслух, он меня понял и кивнул головой.
— Всё может быть… — добавил я на дощечке.
Их коконы слились в один, большой, яркий. Непроизвольно я отпрянул в сторону на несколько шагов. Аппаратчики посовещались.
— Будем возвращаться, — передал решение Маркос. — Прошу Вас делать остановки через каждые десять тысяч лет. Начнем со ста тысяч по Вашему измерению.
Идея сличения дат по точкам зоха мне была понятна, хотя чем дальше, тем больше я сомневался в себе. Если уж три прибора аппаратчиков показывают одну и ту же величину, то моё мнение, построенное на чисто субъективных представлениях, становилось, мягко говоря, смешным. Особенно, подозреваю, людям будущего.
От нелицеприятного анализа я даже расстроился. В ногах слабость появилась, усталость.
— Согласен, — подал я знак аппаратчикам и побрёл назад, под горку, к дому.
Благо люди рядом были, а то проявился бы тут же в реальном мире и завалился где-нибудь спать, чтобы ни о чём не думать. Моё настроение Левон и Алекс заметили — третий аппаратчик покинул нас, — поддержали меня: Не переживай! Разберёмся… Я же отмахнулся рукой, ускоряя движение, и они оставили меня в покое. Если они правы, а я не прав, что тогда мне даст подобное разбирательство? Головную боль, не более того.