Ночная смена (ЛП)

— Не делай этого, — говорит он себе под нос. — Пожалуйста. Я долго не продержусь.
— Прости. Я не нарочно.
На самом деле нет. Я никогда не чувствовала себя такой наполненной. Это новое ощущение, но оно не болезненное. Не похоже на одну из тех сцен в историческом романе, где брачная ночь заканчивается слезами и окровавленными простынями. Я современная женщина, слава богу, и у меня были пальцы, собственные и Винсента, внутри. Но когда он двигается — всего один медленный, пробный толчок — возникает слишком сильное трение. Может быть, Винсент действительно слишком большой. Может быть, я напряжена. Какова бы ни была причина, там, где соединяются наши тела, возникает острая боль. Все мое тело напрягается от паники. Что, если я не смогу этого сделать? Что, если, несмотря на то, что мозг полностью готов, тело не получило напоминание? Что, если я каким-то образом все испортила?
— Подожди, — выдыхаю я. — Это… это слишком.
Винсент замирает. Я на мгновение прихожу в ужас от того, что он собирается сделать то же, что и в книжном магазине, вдруг захочет уйти после первых признаках даже малейшего дискомфорта с моей стороны, поэтому я впиваюсь ногтями в его плечи, пока кожа не белеет.
— Кендалл, — говорит он очень спокойно, — я никуда не уйду.
— Хорошо, — пищу я.
— Что тебе нужно?
— Хм?
— Что я могу сделать? Могу прикоснуться к тебе?
— Д-да, конечно.
— Я собираюсь потереть твой клитор, хорошо?
— Мм-хмм.
Винсент переносит вес тела на одну руку, а другую опускает между нами, чтобы провести двумя кончиками пальцев аккуратные круги, сначала медленные и мягкие, а затем движениями становятся более быстрые и уверенные, когда я стону, давая понять, что он нашел идеальное место.
И, о, это здорово.
Я вздыхаю, конечности медленно расслабляются и удовлетворенный вздох покидает тело. Я зажмуриваю глаза, потому что иногда, когда пытаюсь отвлечься, это помогает сосредоточиться, но потом передумываю. Я хочу оставаться в настоящем. Хочу помнить, что делаю это не одна. Винсент лучше любой фантазии, которую я смогла бы вызвать в голове.
— Поговори со мной, — умоляю я.
Винсент приподнимает брови, и на мгновение я волнуюсь, что придется объясняться, но потом он говорит:
— Полагаю, сейчас неподходящее время, чтобы цитировать Шелла Сильверстайна?
Я ничего не могу с собой поделать. Я откидываю голову назад и смеюсь.
От этого движения мышцы сжимаются вокруг его члена и это все еще немного чересчур, но на этот раз не больно. Винсент ухмыляется, затем пользуется возможностью и целует линию от ключицы к подбородку и обратно вниз.
— На самом деле, не думаю, что смогу правильно вспомнить слова, — признается он, уткнувшись мне в плечо. — Я почти уверен, что теряю сознание. В тебе так чертовски хорошо, Кендалл. Мы можем потратить столько времени, сколько тебе нужно, хорошо? Не волнуйся. В любом случае, мне, вероятно, потребуется гораздо больше времени, чтобы кончить во второй раз, так что все, что имеет значение — это сделать так, чтобы тебе было хорошо.
От этих слов я таю.
И он имеет в виду именно их, потому что те произносятся не как какая-то большая рыцарская речь. Винсент дрожит, левая рука и пресс напрягаются от усилий оставаться неподвижными, в то время как правая рука равномерно массирует мой клитор. Выражение его лица — напряженное и целеустремленное. Как будто это самая важная задача в мире. Как будто величайшее — и, возможно, единственное — стремление в жизни — заставить меня кончить, чтобы я тоже могла наслаждаться этим.
Внизу живота что-то странно скручивается, и это не имеет никакого отношения к соединению наших тел. Я не совсем уверена, как к этому относиться, поэтому делаю кое-что немного глупое — приподнимаюсь с кровати ровно настолько, чтобы нежно поцеловать его в кончик носа.
— Ты отлично справляешься, — говорю ему.
Винсент наклоняет голову и смеется, как человек, которому больно.
От этого движения он прижимается ко мне. На этот раз мне не так больно. Думаю, это может понравиться. Думаю, что, возможно, захочу немного большего.
 
— Теперь можешь двигаться, — шепчу я.
Винсент поднимает голову и изучает мое лицо.
— Да?
— О, да.
Сначала он легонько покачивает мне бедрами. Я подбадривающе хмыкаю, но движения остаются неглубокими и неуверенными.
— Для тебя это нормально? — выпаливаю я.
Винсент немедленно сбивается с ритма.
— Что?
— Приятно? Для тебя, я имею в виду.
Только потому, что это я теряю девственность, не значит, что забыла, что Винсент сказал, что никогда не делал этого трезвым. Он тоже заслуживает того, чтобы его проверили.
— Как думаешь, каково мне? — спрашивает он.
Мои глаза сужаются.
— Это риторический вопрос?
Винсент выходит из меня почти полностью, головка члена поглаживает вход, прежде чем снова погрузиться.
Ага. Хорошо. Риторический вопрос.
Мы оба стонем. Винсент повторяет движение во второй раз, затем в третий. На четвертом толчке я поднимаю голову с подушек, чтобы посмотреть, как его член исчезает во мне и почти задыхаюсь от этого зрелища.
Я протягиваю руку, чтобы коснуться места, где мы соединяемся. Винсент тоже опускает взгляд и стонет. Не могу сказать, то ли это потому, что кончики моих пальцев касаются его члена, то ли он так же возбужден открывшимся видом, как и я. Все кажется горячим, набухшим и скользким. Сначала я думаю, что ярко-розовый презерватив Нины, должно быть, смазан или что-то в этом роде, но потом понимаю, что дело не в презервативе. Это я. Винсент не шутил: я насквозь мокрая. Это заставляет странно гордиться собой.
Мне просто нужно было расслабиться. Не торопиться. Мы с Винсентом разберемся с этим вместе, даже если придется спотыкаться и смеяться по пути.
При этой мысли я расслабляюсь.
Кажется, я понимаю, почему Винсент теперь изучает анатомию человека. Черт возьми, это круто.
— Немного жестче, — прошу я.
Винсент выгибает бровь и один раз грубо хлопает бедрами.
— О, — выдыхаю я. — Черт. Сделай так ещё раз!
Винсент утыкается головой в изгиб моей шеи и делает глубокий вдох, как будто пытается взять себя в руки. Затем начинает входить в меня, растягивая, пока я не наполняюсь. Так, что на глаза наворачиваются слезы. Когда ритм набирает скорость, все, что я могу сделать, это широко раздвинуть бедра и вцепиться в его плечи, талию, тупую мускулистую задницу и попытаться не закатить глаза.
— Еще, — настаиваю я, приподнимая бедра навстречу каждому толчку.
Я знаю, что ною. Ничего не могу с собой поделать.
— Господи Иисусе, Холидей, — стонет он. — Ты не в своем уме.
Мне удается рассмеяться.
— Я думала, тебе… понравилось… грубо.
Винсент подхватывает меня одной рукой под колено, обхватывает ногу вокруг своей талии и входит как мужчина, которому есть что сказать.
И это так хорошо. Так чертовски хорошо. Лучше, чем я думала, потому что фантазировала об этом. О Винсенте. Я провела целый месяц, представляя его и себя звездами всех любовных романов, которые только попадались в руки — нежными и сладкими, горячими и тяжелыми, темными и восхитительно развратными. Каждая динамика. Каждый троп. Каждая позиция. Но это другое. Это нечто большее. Воображение не могло составить целостную картину: жар его дыхания на лбу, теплое, скользкое скольжение наших бедер, знакомый гул голоса, ворчание и невнятные проклятия, отдающиеся эхом в костях и стягивающие мышцы живота все туже и туже.
О, у меня неприятности.
Я собираюсь говорить нелепые вещи.
Такие как «сильнее», «больше» или буквально «раздави меня», Винсент.
— Ты корчишь рожи, — говорит он. — Поговори со мной.
— Только если не будешь смеяться, — бормочу я.
— Не буду, — темп Винсента замедляется. — Обещаю. Расскажи мне.
Он переносит вес на одну руку. Новый ракурс заставляет зажмуриться. Это восхитительно. Настолько, что требуется секунда, чтобы ощутить его губы на своей щеке, носу, веках. Я вслепую поднимаю голову, и Винсент прижимается губами к моим, не дожидаясь просьбы. Это придает смелости.