"Фантастика 2025-3". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

К вечеру Гилли окончательно очухался. Они как раз проходили через огромную многоярусную пещеру, и Обжора выбрал именно это место, чтобы преградить Кьяруму путь: встал перед ним, широко расставив ноги и сложив руки на груди.
– Всё это – не то, о чем я думал, когда вызвался пойти с тобой, Кьярум Пеплоед! – заявил Гилли негромко, но в голосе его звенела злость, которая, как было ясно, только и ждёт, чтобы наполнить своим звоном всю эту огромную пещеру. – Когда ты выступал в харчевне, когда звал гномов в новый поход, ты говорил о величии, славе и больших свершениях! Только нет здесь свершений, которых я жаждал всю жизнь! Тут нет способов проявить свою достойность и… ни кочерги тут нет, Кьярум, только пустота, прыгуны, безумцы, предатели и множество способов сдохнуть не самой приятной смертью из всех! Ни для чего! Не во славу, не для дела, не ради сохранения настоящего и не во имя будущего! Зачем мы здесь?
– Ты, может, не понял, – Кьярум остановился, упер руки в бока. – Я думал, мы соединимся с грядовыми воителями, но грядовые воители обосрались. Передохли, рассеялись, снюхались с а-рао. Потому они и перестали приходить в Гимбл.
Гилли отер лоб рукавом бывшей вишневой мантии, которая за время странствий превратилась в серо-бурую тряпку.
– Я видел это, Кьярум. Но нам не нужны воители, чтобы заниматься достойными делами!
– Слушай, ты… – Пеплоед начал закипать.
– Нет! – Гилли топнул ногой. – Ты меня слушай! Довольно я слушал тебя, Кьярум!
– Вломлю, – предупредил Пеплоед и наставил на Обжору палец, но тот, взбледнув, со своей обычной и всегда неожиданной ловкостью, берущейся непонятно откуда, метнулся в сторону, взбежал на уступ по стене, которая казалась едва ли не отвесной.
– Твою кочергу, – только и сказал Кьярум.
Уступ был на высоте роста гнома, достать оттуда Гилли – невелика трудность, а еще можно метнуть в него Жало, если будет слишком уж зарываться, потому как, ну правда, достал. Но для начала Кьярум решил всё же выслушать спутника. Допекло бедолагу, видать, если он аж по стенам забегал, и ведь нет бы – сразу выложить, какие у него там мысли в голове – нет же, нужно было молчать столько времени, а теперь вдруг начать себя вести, как ушибленный камнем прыгун. Тьфу.
Может, напрасно Пеплоед сразу не поделился с Гилли планами? Напрасно ждал, пока тот достаточно успокоится, чтобы рассуждать хоть чуточку здраво, даже нарочно повел его на юг другой дорогой, забрав в пещеры между старыми дорогами к А-Рао и Масдулагу – чтобы Гилли не пришлось снова проходить через пещеру с мельницей и по другим знакомым местам, вспоминая, с какими чувствами и стремлениями он двигался по ним в противоположном направлении совсем недавно… Сам Пеплоед, сказать по правде, тоже совершенно не желал пройти через эти места снова. Он тоже кой-чего другого ожидал от подземий, пропасть раздери.
Он думал, за время пути Обжора чуть успокоится, с ним можно будет поговорить нормально, но тот, выходит, не столько переваривал произошедшее, сколько накручивал себя какой-то ерундой. А что еще, кроме ерунды, может быть в голове у гнома, который впервые увидел подземья такими, какие они сейчас?
Гилли прав: сейчас тут есть главным образом пустота, безумие и смерть, не говоря уже о новой опасности, полумашинах. Не совсем то, к чему рвался вернуться Кьярум.
Тьфу, ну как так получается: когда переполняет горечью до горлышка, когда больше просто не можешь смотреть, как разрушается то, что тебе хотелось спасти – ты уходишь продышаться, но ничего не перестает разрушаться лишь оттого, что кому-то вздумалось отвернуться – оно так и продолжает рассыпаться, истончаться, истлевать, просто ты этого уже не видишь, а потом возвращаешься на пепелище.
– Нельзя так, Кьярум, – Гилли сильно замотал головой и покачнулся на уступе, – нельзя сказать, будто впереди нас ждут великие дела, но не привести ни к чему. Это как плюнуть другому прямо в сердце. Ты плюнул мне в сердце, Кьярум, когда вытащил из Гимбла, обещая свершения, которых я жаждал, а вместо свершений привел… к этому! Это хуже, чем если бы ты оставил меня сидеть в харчевне и наливаться пивом, понимаешь, Пеплоед? Там я знал, что у меня одна дорога – та, в конце которой приходит Брокк Душеед, но ты, ты дал мне надежду! Ты не можешь теперь её отнять!
  
Обжора сделал рукой широкий мах на всё вокруг и снова едва не свалился с уступа. Губы его дрожали.
– Ты привел меня к прыгунам, мягкопанцирным жукам, безумцам среди пауков, уродам среди машин. И к ничтожествам, которые решили слиться с ними, а не бороться. И что, Кьярум?! – внезапно заорал он во всё горло. – Что, наши затерянные города уже не засыпает каменная пыль? Призраки наших погибших предков уже не рассказывают историй? Нет? Угроза а-рао изничтожена, а не возросла? Почему мы повернули обратно к Гимблу, твою кочергу?!
Кьярум медленно выдохнул, медленно потащил Жало за рукоять, и Гилли, увидев это, с яростным всхлипом схватил двумя руками свой меч, но Пеплоед лишь поставил молот перед собой, сложил руки на рукояти и тихо проворчал что-то себе под нос, а потом ответил:
– Потому я и повернул обратно в город, что мы увидели тут вот это всё, – Кьярум поморщился и отер усы. – Между гимблскими владениями и подземьями больше не стоят грядовые воители. Прежде этого хватало, потому что опасностей не было так много, чтобы угрожать целому городу, и они были разрознены, теперь же они срастаются между собой, учатся договариваться и скоро станут здоровенными, как триста драконов, если ничего не сделать с этим. Гимбл должен пойти и уничтожить заразу, иначе пройдет немного времени, и зараза сама придет в Гимбл. Ты вроде и сам понял это, Гилли!
Обжора опустил руки с мечом, лицо у него стало озадаченным.
– Нам нужно принести в город весть, – продолжал Кьярум, и голос его наполнялся рычанием, – а городу нужно готовиться к большому походу, и у нас на счету будет каждый гном, который умеет не только пить пиво или торговать с эльфами наверху. Нам нужен будет каждый воин, и я собираюсь встать во главе десятка или сотни таких воинов, и прийти с ними сюда снова, и не оставить тут камня на камне, изничтожить всех до единого, всех чокнутых, кем бы они ни были и с чем бы ни снюхались: с машинами, пауками или а-рао, которые снюхались с машинами! И вместе с воинами, которых подготовлю я, пойдут другие воины и еще другие, и другие! Вот где будет действительно великий поход, Гилли, с великой целью, к огромным свершениям! И когда станут свободными эти подземья, тогда мы…
– Нет, – тихо сказал Обжора, и Кьярум осекся, а потом громче, мотая головой всё быстрее: – нет-нет-нет! Ты не можешь, Пеплоед! Ты не можешь! Я ведь ждал всю жизнь, и теперь ты говоришь мне, что я должен снова ждать? Нет, нет-нет-нет, ты обещал! Ты сказал, что впереди будут свершения, ты повел меня сюда ради больших и важных дел, я так долго шёл, я шёл, мне было страшно, мне было так страшно, просторно и холодно, эти прыгуны так жутко воняют и так больно кусаются, а эта липкая паутина, а этот безумец, Шнейтик, я до сих пор слышу его голос, а тот мальчик с железными ногами, эти чучела, эта тьма повсюду, нет, нет, ты говоришь, теперь я должен…
Гилли перехватил воздуха и закричал:
– Теперь я должен просто вернуться в Гимбл и подождать?! Ты что, ненормальный? Ты не понимаешь, что я больше не смогу? Ты не понимаешь, что я каждый день хотел бежать обратно в город, что всё это просто не может вынести нормальный гном?!
По большому квадратному лицу Обжоры текли слёзы. Звон от его криков стоял в ушах у Кьярума и, кажется, отражался где-то в глубине горы. Пеплоеду казалось, там что-то похрупывает.
– Слушай, Гилли…
– Сам слушай! Меня вела только вера, что всё это я одолеваю ради чего-то важного! Что это просто нужно превозмочь! Найти в себе силы, дойти до того важного, которое впереди! И ты не можешь теперь сказать, что я должен просто отбросить это всё, а когда-нибудь потом попробовать еще раз!
Это выглядело так, словно гора пришла в движение – прямо между ними и дорогой на юг: камень расступился и выпустил машину. Она была здоровенной, как дракон, она была двуногой и двурукой: переплетение стальных полос, складывающихся в широкие плечи, мощную грудь, большие руки с пальцами-дробилками. Приплюснутая змеиная голова с четырьмя тусклыми глазами, сиденье для механиста над лопатками.