"Фантастика 2025-3". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

На берег прибрела хорошечка — подросток размером с собаку, стала топтаться около Илидора.
Совсем недавно золотой дракон был уверен, что по-настоящему он вернулся домой после побега из Донкернаса, когда пришёл к Такарону, горе, породившей драконов. Когда услышал голос своего отца-горы, голос вод и руд в глубоких подземьях, шёпот костей с драконьих кладбищ и байки гномьих призраков, увидел жёлто-зелёную текучую лаву и призраки гномских машин, которые погибли в войне с предками Илидора.
Разве мог Илидор представить, что в конце пути, благодаря счастливому стечению обстоятельств, помощи отца-Такарона и шальной звезде, которая оберегает всякого золотого дракона, он сумеет победить свой ужас перед живыми машинами и скрещами и более того: сумеет подчинить их себе? Это было одно из самых пронзительно-светлых и печальных воспоминаний Илидора: те бесконечные и такие краткие мгновения, когда он стоял на камне перед своей небольшой внезапно обретённой армией машин и скрещей, когда волны их обожания захлёстывали его блестящими вихрями, когда Илидор делился с машинами и скрещами своим светом, а машины и скрещи возвращали ему свою признательность, свою верность, своё тепло. Никогда и нигде больше золотой дракон не чувствовал себя настолько на своём месте, никогда и нигде не был способен на большее, не знал и не желал столь многого, не ощущал себя настолько жданным, нужным, уверенным и… достаточным. 
Единственный раз в жизни, в те краткие и быстротечные мгновения, Илидор ощущал не шальную, а настоящую уверенность: его — достаточно. Для всего, что он только пожелает совершить.
Да, придя в Такарон, Илидор был совершенно уверен, что вернулся домой. Но можно ли называть домом место, где не прекратились твои попытки к бегству?
После Такарона золотому дракону пришлось двигаться дальше, и чем дальше двигался золотой дракон, тем больше он был ничей.
— Привет, Илидор!
Дракон вздрогнул и обернулся.
Ему махали сразу несколько жрецов и жриц из тех, кто шёл к берегу синего озера.
— Приветствую тебя, друг Храма! — прогудел высокий пожилой жрец.
— Илидор! — махала совсем юная жрица с рыжей косой. — Солнечного дня!
Дракон нерешительно помахал в ответ. 
— Илидор, — на миг от процессии отделилась Фодель, протянула руку.
Илидор коснулся кончиков её пальцев, и Фодель тут же снова растворилась среди других жриц и жрецов.
Дракон обнаружил, что улыбается. 
Процессия в голубых мантиях, разбавленная пёстрыми нарядами людей-старолесцев и кожано-меховыми пятнами-котулями, текла вдоль берега. Многие жрецы и жрицы напевали, вроде как тихонько и вразнобой, и голоса переплетались, гудели, звенели, рассыпались над озером сияющими бусинами.
— Да не угаснет в твоей груди осколок отца-солнца, — певуче пожелала худая востроносая жрица. Она несла в охапке сонного голопузого ребёнка и улыбалась.
С широченными улыбками помахали дракону трое местных жрецов, которые всё время держались вместе — молодые, взъерошенные, отчего-то нелепые в своих голубых мантиях.
— Новый друг Храма…
— Наш славный храмовник…
— Илидор! Светлейшего настроения!
Они шли и шли мимо него вдоль озера, жрецы, жрицы и затесавшиеся между ними котули, и люди-старолесцы, и дети, и хорошечки. Многие окликали Илидора или молча улыбались ему, махали руками, кивали приветственно, желали отличного дня, прекрасных свершений, добрых настроений. Дракон махал и улыбался в ответ, и тоже что-то говорил, и глаза его понемногу наполнялись сиянием, бросали блики на мантии проходивших мимо жриц и жрецов, на сочно-зелёную траву — а из толпы ему навстречу неслись солнечные зайчики, которые пускал давешний ребёнок, так и не расставшийся со своим зеркальцем. 
Растворились в свежеумытом воздухе печальные мысли. Рассеялись трудные воспоминания. Ушли вопросы без ответов.
Ведь дракон-храмовник, друг Храма Солнца — не ничей дракон. Так же?
И сейчас дракон понимает, чего хочет Храм, гораздо лучше, чем прежде, когда шёл по подземьям Такарона в компании гномов и ярого прихожанина Храма Эблона Пылюги, который неумолчно торочил про свет отца-солнца и очищающее пламя. Тогда Илидор ещё мало что понимал про внутренний мрак и внутренний свет, которые есть в сердце каждого. Про тьму и печаль, которой станет мир, если не найдётся в нём достаточно горящих сердец, способных нести своё сияние вовне. Он понял это позднее, в самом конце своего пути по подземьям, когда решил, что не будет бежать от армии живых машин и не возьмёт разрушительной силы своих предков-драконов, чтобы бороться с машинами.
  
Потому что у Илидора есть своя сила, другая сила, которой машинам нечего противопоставить. Его собственный внутренний свет. И он тоже может быть оружием.
Недавнее предупреждение Йеруша Найло насчёт Храма выветривается из головы вместе с трудными вопросами. В конце концов, окружающим всегда что-нибудь нужно от тебя, но далеко не всякий окружающий называет тебя другом и делится душевным теплом.
Илидор сам не заметил, как стал напевать вместе со жрецами, совсем негромко и бессловесно, себе под нос, а потом громче и звонче, и голос золотого дракона сначала вплёлся между других голосов, а потом окреп, разросся и повёл их за собой, повлёк выше и дальше, туда, где одобрительно сиял, глядя на своих детей, отец-солнце.
На голос золотого дракона из подлеска вывалился Йеруш Найло — волосы взъерошенные, глаза удивлённые и сердитые, штаны увешаны колючими шариками, в руках небольшая корзина с крышкой, изнутри в крышку тарабанят прыгучие грибы. Мгновение Йеруш смотрел на Илидора — тот сидит на берегу озера и распевает во всю глотку, одна рука лежит на согнутом колене, второй дракон опирается оземь, и крылья лежат вокруг него, как складчатая нарядная мантия, — потом выругался и размашисто пошагал к дракону. 
Жрецы и их гости уже ушли дальше по берегу синего озера, но хорошо слышно, что они распевают свои гимны, слушаясь голоса Илидора, который ведёт их, словно по сверкающей дороге, а гости небывало воодушевлены, котули даже пытаются подпевать, и над толпой то и дело проносятся фальшивые взмявы.
— Илидор!
Йеруш схватил золотого дракона за плечи и хорошенько его тряхнул, но тут же получил пинка и едва не свалился в траву. 
— Да чего ты лягаешься, бешеный дракон? Какого хрена ты поёшь храмовые гимны? Тебе не нужно петь со жрецами, ну почему ты такой балбес! Ты ж вдохновляешь всех этих котулей шаромыжиться по лесу и ловить в своё сердце свет отца-солнце! Ты какого ёрпыля это делаешь?
Илидор умолк на полузвуке с разинутым ртом. Жрецы без его ведущего голоса словно споткнулись, выронили вдохновение. Потом кто-то из мужчин поспешно снова затянул песню, и другие вразнобой стали подпевать. Взмявы котулей стихли.
— Я не подумал, — сконфуженно пробормотал Илидор. — Я никого не собирался никуда вдохновлять, мне просто захотелось петь!
Йеруш покрутил пальцем у виска. Уселся рядом, стукнул по крышке корзины, под которой буянили прыгучие грибы.
— Что? — досадовал дракон. — Ну что такого? Ну подумаешь, начнут котули славить отца-солнце! Что плохого в этом? Чего у тебя такой кислый вид, Найло? Тебе никогда не хочется петь, что ли?
Йеруш поморщился, не ответил.
— Найло, — не унимался Илидор, — ну скажи! У Храма красивые гимны! Тебе они не нравятся, что ли? Тебе никогда не хочется попеть вместе с ними?
Йеруш медленно покачал головой. Нет, ему никогда не хотелось попеть. Музыка всегда существовала отдельно от него, и никто ничего не мог с этим сделать — так уж оказался устроен Йеруш Найло. На него даже не действовало пение Илидора — точнее, действовало в каком-то урезанном виде: Йерушу становилось легко, беззаботно и воодушевительно, волна энергии от драконского голоса разгоняла кровь Найло и наполняла бодростью его тело, но Илидор своим пением не мог вложить в голову Йеруша никаких определённых образов. У Йеруша что-то было нарушено в той части головы, где музыка и ритмы должны рождать чувства и образы…