Дочери мертвой империи

Одно из окон дома было открыто. Когда Евгения остановила телегу и скрип колес затих, стала слышна музыка, которая доносилась из него. Сюита для скрипки, часть композиции, которую я не узнала. Вот Татьяна определила бы сразу. Мелодия была медленная, меланхоличная. Я улыбнулась. Если Стравский увлекался современной музыкой, он никак не мог быть бессердечным коммунистом. Подозрения Евгении в том, что Стравский не полностью исправился, должно быть, верны. Тем лучше для меня.
Я слезла с телеги и только тогда заметила, что моя спутница не сдвинулась с места. С открытым ртом она смотрела на дом, ошеломленная звуками музыки.
– Евгения?
Она помотала головой и тихо засмеялась.
– У него фонограф, – с удивлением произнесла она. – Это записанная музыка!
Я не знала, что сказать.
– Да, – согласилась я.
– О… – Кажется, Евгения поняла, что я не впечатлилась. – Ну, очевидно, он дома, – сказала она. – Дай я отведу Буяна в сторонку, чтобы никто его не донимал, и пойдем внутрь.
Она отогнала телегу к стоящему рядом амбару и вернулась ко мне.
– Слушай, когда войдем, не произноси ни слова. Ты странно разговариваешь.
Я моргнула. Это она разговаривала, как деревенская бабушка. Но та любопытная женщина тоже решила, что я городская, так что, видимо, моя манера речи меня выдавала.
– Я могу изменить то, как говорю.
– Не глупи. Откуда ты вообще? Я знаю, что не из Екатеринбурга.
– Нам сейчас не до этого, – сказала я, раздраженно отмахнувшись. Вытащила второй бриллиант из кармана и вложила ей в руку, как и договаривались. – Пойдем же внутрь. Буду вести себя как глухонемая, если тебе так спокойнее.
– Отлично, – сказала она и засмеялась, увидев, как я скривилась. – Так мы гораздо лучше поладим.
Она постучала в дверь до того, как я успела ответить.
  
Глава 6
 
Евгения
 
Мне не нравилось совершать подозрительные сделки в чужом доме.
Мне не нравилось избалованное отродье, которое таскалось за мной.
Увидев товарища Морозова, я вновь вспомнила, что мне совсем не по совести ложь и участие в темных делишках. Если Красная армия убила семью Анны, то ее имущество ей больше не принадлежало. У нее не должно было быть больше никаких самоцветов. Нужно сообщить о ней Совету.
Морозов и его жена Катя так мило со мной разговаривали. Вот рассказали о последнем собрании Совета, где Катю выбрали первой председательницей комитета. Женщинам Исети разрешили участвовать в голосовании. И другим коммунистам тоже, не только большевикам. Совет становился все больше и разнообразнее. Мы еще не выиграли войну, но коммунизм уже вел нас к равенству. Я тихо завернула бриллиант в платок и оставила у них на крыльце.
Я не смогла забрать его себе. Мои мечты были слишком эгоистичны. К тому же Костя ни за что не возьмет деньги, полученные нечестным путем. И будет прав. Чем мы заслужили богатство, когда остальной наш поселок живет в нищете?
Морозовы отдадут бриллиант Совету, я уверена. А другой бриллиант я продам Стравскому и все равно получу свои два рубля. И на этом все. Отправлю Анну к ее «белым» друзьям, найду врача для брата и позабуду об этой странной буржуйке.
– Войдите! – раздался из глубины дома зычный голос Стравского.
Я завела Анну внутрь. Кожа начала зудеть – так всегда случалось перед трудным разговором. Я буду просить о сумме, которую никогда в жизни не видела своими глазами. Обычно я торговала в открытую, среди множества людей, а на черный рынок не совалась. Так меньше проблем. Торговала всякой мелочью: соседскими горшками, тканью, которую Костя привез из города. Никого мой небольшой заработок не волновал.
А вот самоцвет – совсем другое дело.
Костя много раз жаловался на то, какой Стравский продажный человек, так что я знала, что бриллиантом он заинтересуется. Но точно попытается купить его за пару копеек. Нужно быть поувереннее и понастойчивее. Я похлопала по карману фартука, где лежал нож.
 
Мы оказались в неприметной темной прихожей. Деревянный пол, на потолке висели лампы, а в углах – паутина. Пахло, как на берегу грязного пруда в жаркий день. Стравский жил один с тех пор, как умерла его жена. Детей у них не было, так что непонятно, зачем ему одному такой огромный дом, но так жили все богатые купцы. В доме была даже отдельная комната для приема пищи с длинным столом и множеством стульев. Мы прошли мимо еще одной комнаты, где стояли только мягкие кресла – видимо, для гостей. Следуя за звуками музыки, мы добрались до противоположного конца дома.
Комната, в которую мы вошли, была маленькой. Из-за низкого потолка и грязных окон она казалась темной и тесной. В центре стоял выцветший белый письменный стол. Все, кроме фонографа в углу, было покрыто пылью и завалено бумагами.
Стравский сидел за столом. Он выключил фонограф, и от внезапной тишины стало грустно.
Никогда раньше я не слышала такой красивой музыки.
– Вы кто? – требовательно спросил Стравский.
– Евгения Ивановна Кольцова, товарищ, – отрапортовала я. – Из Медного.
Внешне Стравский ничего собой не представлял. Жесткие седые волосы, мясистые полные губы, глаза за очками выпученные, как у жабы. Высокий и худющий, как скелет. Я уже встречалась с ним пару раз, и при упоминании моего родного поселка в его глазах мелькнуло узнавание.
– Девушка-торговка, да? Сестра Константина Ивановича? – спросил Стравский.
Мне в лицо прилетели брызги слюны, но я постаралась не обращать на них внимания.
– Да, это я.
– Как он?
Я немного успокоилась. По крайней мере, ему хватило порядочности, чтобы спросить о здоровье Кости. Перед тем как присоединиться к армии, Костя посещал большевистские собрания в Исети.
– Он вернулся с ранением, – ответила я. – Его отправили домой две недели назад.
– Очень жаль это слышать, – сказал Стравский. – Зачем ты здесь? И кто твоя спутница? – Он сощурил глаза, глядя на Анну.
– Я встретила ее по дороге, – осторожно ответила я. – Она недалекая, но кое-чем мне заплатила. Я подумала, что вам это может быть интересно.
Стравский наконец посмотрел мне в глаза и нетерпеливо облизнул губы:
– И чем же?
Я протянула ему второй бриллиант.
Стравский еще больше выпучил и так большие глаза. Старик торопливо обошел стол, чтобы посмотреть на самоцвет поближе. Усилием воли я заставила себя не отшатнуться.
– Это бриллиант?
– Да. Девчонка, похоже, из богатой семьи. – Я подергала дорогую ткань блузки Анны. Она промолчала – свою роль играла хорошо.
– Кто она такая? – спросил Стравский.
– Она не разговаривает, так что я не знаю. Но в кармане у нее был билет на поезд до Челябинска. Я подумала, стоит посадить ее в почтовую карету. Нам нужны деньги на билет и на оплату мне за провоз.
Стравский все смотрел на бриллиант.
– Карета давно не ездит, – сказал он. – Ты же знала, что кучер был еврей? Белые убили всех евреев к югу от города. С тех пор почта не ходит.
Я бросила на Анну беспокойный взгляд. Она побледнела, в глазах ее читалась грусть, но, к счастью, она продолжала молчать.
– Тогда найдем другой путь на юг. Но ей нужны деньги. Что вы думаете о камне? Мне сказали, что он стоит сотни рублей. В Екатеринбурге его запросто можно продать. А я отдам за гораздо меньшие деньги.
– Кто тебе такое сказал?
Черт!
– Тот, кто знает, – неловко выкрутилась я. Не могла же я признаться, что Анна способна говорить.
– Откуда я знаю, что ты его не украла?
– У кого мне его красть? Я взяла бриллиант у девчонки. Ей все равно.
Стравский внимательно изучил Анну. Она смотрела в пол.
– Да, выглядит как девушка из высшего сословия, – сказал Стравский. Он не упомянул порезы и бурые пятна на ее блузке. – Покажи-ка еще раз.
Я покрутила перед ним бриллиант. Тусклый свет сверкал на гранях, точно отблески луны на снегу.