Кровь на эполетах (СИ)

Кружилин присел на поднесенный денщиком чурбак. Его спутники разместились рядом прямо на траве. Есаул сильными ударами ладони по дну бутылки выбил из нее пробку, плеснул в поданный денщиком жестяной стакан, а затем пустил бутылку по рукам. Все, в том числе сотники, последовали его примеру.
– Хочу выпить, – сказал есаул, поднимая стакан, – за капитана, – он указал на меня. – Хоть и не казак, но командир справный. Сам французов крепко бил, и нам добре подсказал. Переняли мы нехристей у мельничной запруды. Они ее нашли и наладили переправу. Мы дали им перейти на наш берег, после чего вдарили нежданно, покололи и посекли всех в песи. Никто живой обратно не ушел. После чего на тот берег заскочили и обоз ихний разбили, – есаул ухмыльнулся.
Кому – что, а казакам – дуван. Пока они обоз потрошили, из нас могли рагу нашинковать. Послал же Бог помощничков! Хотя, как сказал бы товарищ Сталин в этой ситуации: «Других казаков у меня для вас нэт!»
– Местные обыватели тем временем запруду сломали, – продолжил Кружилин. – Повытчик земского суда люд для того собрал[2]. Хотели сразу рушить, но мы попросили погодить. Побили супостатов, на тот берег перешли, за нами и поломали. Вода по реке волной пошла, и переправу, которую супостаты ниже по течению ладили, смыло.
Он захохотал. Сотники его поддержали. А вот за это хвалю, сам не додумался. Не знал я про запруду, хотя мог и сообразить. Мельница у города – обычное дело.
– Как же вы ушли? – поинтересовался Спешнев.
– Через речку, – пожал плечами есаул. – Там выше, – он указал левой рукой, – место удобное есть, с низкими берегами, а кони казацкие плавать умеют. Ладно, господа! Что все про нас? За капитана пьем. Твое здоровье, Сергеич!
Кружилин опрокинул содержимое стакана в рот, крякнул и разгладил усы. Мы последовали его примеру, разве что не крякали. И усов у нас нет – не положены пехоте. Бренди оказался хорош, хотя отдавал сивухой. Не умеют еще здесь делать хороший коньяк.
– Вот, – продолжил есаул, отставляя пустой стакан. – А чтоб не думал ты, Сергеич, что казаки добра не помнят, у нас для тебя подарок. Матвей, неси! – велел сотнику, сидевшему справа.
Тот вскочил, подбежал к лошадям и вернулся, держа в руках… гитару.
– Думали мы, что тебе подарить, – сказал Кружилин, приняв инструмент, – как тут Матвей и говорит: «А не тот ли это Руцкий, который песню про казаков сочинил? Тогда ему гитара в самый раз будет». Прав он?
– Да, – подтвердил я.
– Вот и держи! – есаул протянул мне гитару.
Я бережно взял ее за гриф и рассмотрел. Богатый инструмент, явно заграничной работы. Инкрустация перламутром на верхней деке и на голове грифа, колки и нижний порожек из дорогого дерева, ладовые порожки латунные.
– У французов взяли?
– Не мы, – пояснил Кружилин. – Браты обоз разбили, там нашлась. Я ее на часы выменял. Угодил?
– Еще как, Егор Кузьмич! – сказал я, поклонившись. – Спасибо.
– Тогда спой! – сказал есаул. – Про казаков.
Я опустился на чурбак, примостил гитару на бедре и пробежался пальцами по струнам. Боже, как звучит! Даже подстраивать не нужно. Явно концертный инструмент. Как он оказался в обозе? Скорее всего украден в Москве, сомневаюсь, что французы везли его из Парижа. Ну, Кружилин, ну, умница! Так угодить! Он хотел песен? Их есть у меня. И я спел. Сначала «Только пуля казака в поле остановит», затем «Чернобровую казачку». После второй песни есаул встал, следом вскочили казаки.
– Посидел бы еще, да служба, – сказал Кружилин. – Прощевайте, господа! Даст бог, свидимся.
Через минуту топот копыт затих в ночи.
– Спойте еще, Платон Сергеевич! – попросил Тутолмин.
– Пожалуйста! – подключились другие субалтерны.
На мгновение я задумался. Что им спеть? «Ваше благородие, госпожа удача»? Как-то не хочется. Про егерей – тоже. Настроение не то. День сегодня выдался суматошный. Кровь, смерть, затем вызов к Кутузову… Не хочу про это. Внезапно вспомнился монах и его напутствие перед боем. А что если? Эту песню мы разучивали в детстве и пели в школьном хоре. В 90-е было модно все заграничное, хотя текст здесь русский. Я пробежался пальцами по струнам, подбирая мелодию.
 
 
 
Спасибо, Бог, за лунный свет,
 
За дивный мир других планет,
 
За каждый миг, который проживу я.
 
За радость, грусть, за свет и тень,
 
За самый лучший в жизни день,
 
За каждый новый вздох мой – Аллилуйя!..[3]
 
 
Я увидел, как стали большими глаза у юных субалтернов. Да и Семен с ротными смотрели, не отрываясь.
 
 
Спасибо, Бог, что ты со мной,
 
За каждый новый день земной,
 
За все, что в этом мире так люблю я.
 
За шум листвы, за дождь и снег,
 
Минут неумолимый бег,
 
За свет в моем окошке – Аллилуйя!..
 
 
Ну, и в завершение:
 
 
Прости, что эти люди злы,
 
Что в мире сумрака и мглы
 
Живут всем вопреки, с собой воюя.
 
Позволь забыть, простить, любить
 
И жить добром и просто быть
 
Во благо этой жизни – Аллилуйя!
 
 
Я закончил петь и отложил гитару.
– Ну, что, господа, – спросил. – В бутылках еще что-то осталось?
– Так точно! – доложил Тутолмин.
– Тогда разливайте, прапорщик!
Взяв жестяной стакан с плескавшейся в нем жидкостью, я встал.
– Предлагаю, господа офицеры, выпить за наших нижних чинов: рядовых и унтеров – тех, кто сегодня скончал живот свой, положив его за други своя, и тех, кто остался в строю. Пусть Господь упокоит в Царствие Своем души павших и укрепит силы живых. Великое дело сегодня совершили наши солдаты. Благодаря им, мы радуемся жизни. Их отвагой и самопожертвованием спасен русский город и его обитатели. Цел Малый Ярославец, не сгорел, как Москва и Смоленск, не оставлен, как те, жителями. Отныне побегут отсюда врази, расточатся, яко дым, и исчезнут, яко тает воск от лица огня[4]. До дна!
Все дружно выпили. Прапорщики с изумленным выражением лиц – не привыкли еще к моим закидонам. За солдат здесь тост толкать не принято – для господ офицеров они серая скотинка. Спешнев и ротные встретили мой спич спокойно – не в первый подобное слышат.
– Ну, что, господа, – произнес Спешнев. – День выдался тяжелый, время позднее, завтра возможно сражение. Следует отдохнуть.
Ну, и выпивка кончилась…
– Спокойной ночи! – сказал полковой командир и, получив ответное пожелание, скрылся в темноте. Мы побрели к овину. Там разлеглись на соломе, укрылись, кто чем. Мои спутники скоро уснули, а я лежал, размышляя над событиями сегодняшнего дня. До чего же ты дошел, фельдшер Руцкий, а? Людей, как палач, топором рубил. Кровавый маньяк. А еще представитель самой гуманной профессии. Я хмыкнул. А врач, когда отключает безнадежного больного от поддерживающей жизнь аппаратуры, не совершает убийство? Хорошо еще, что в двадцать первом веке это можно сделать, нажав кнопки. Мне как-то старый доктор рассказывал, что во времена СССР в таких ситуациях была вообще жесть. Когда усилия реаниматологов не приносили результата, и исход борьбы за жизнь человека становился ясным, старший бригады выгонял коллег из палаты, брал шприц с длинной иглой и прекращал мучения человека уколом в сердце. И вот как это считать? «Так то безнадежные больные!» – возразите вы. «Французы – хуже! – отвечу я. – Больные хотя бы умирают сами, а вот эти гады убивают других. И пока они топчут нашу землю, я буду прекращать их существование всеми доступными способами. Это и есть моя гуманная миссия, как бы кто не убеждал в обратном. Точка!» С этой мыслью я и уснул.