Тверской баскак. Том Пятый (СИ)

Тот вновь энергично замотал головой.
— Нет, нет! Я говорить не умею, и памяти на слова у меня нет. Госпожа Иргиль написала…
«Писать намного рискованней, — мысленно соглашаюсь с действиями свое подруги, — но, пожалуй, да, в этом случае у нее не было другого выхода!»
Татарин продолжает еще что-то объяснять, но я уже не слушаю и обрываю его на полуслове.
— Где письмо⁈
Тот молча кивнул на полог, намекая что оно где-то за пределами шатра. Бросаю решительный взгляд на Калиду, и тот понимает меня без слов. Резко развернув пленника, он толкнул его к выходу.
— Пошли покажешь!
Выходим из шатра, и подойдя к своим лошадям, татарин остановился и протянул руку.
— Дай носс! — Обратился он к Калиде, коверкая русское слово.
Несколько мгновений раздумья, и Калида все-таки подал ему короткий засапожник. Я с интересом смотрю как посланник аккуратно надрезает шов на сгибе седла и вытаскивает тоненькую трубочку.
«Конское седло для степняка вещь почти святая, — автоматически отмечаю про себя, — раз уж татарин решился спрятать послание там, значит, действительно, считает свою миссию волей Небес!»
С трудом сохраняя хладнокровие, дожидаюсь, пока Турша передаст мне письмо, и, только взяв его в свои руки, резко разворачиваюсь и возвращаюсь в шатер почти бегом.
При свете спиртовой лампы впиваюсь глазами в крохотные неровные буквы.
«Улагчи болен и скоро умрет! Ему осталось два-три месяца. Я ничего не могу сделать!»
— Ни здравствуй, ни до свиданья! — С помощью легкой иронии пытаюсь совладать с нахлынувшими чувствами. — Узнаю свою железную леди! Никакой чувствительной сентиментальщины, все только четко и по делу!
Справившись с эмоциями, быстро пытаюсь осмыслить полученную информацию.
«Значит, судьба таки взяла свое, кому суждено умереть в младенчестве, тот умрет, и никакие события вокруг не смогут этого изменить. Моя попытка вклиниться ни к чему не привела. Судьба недвусмысленно дает понять — не погибнет от яда, так умрет от болезни. Линию судьбы исправить невозможно!»
Мой взгляд замирает, уставившись в темноту.
«Два-три месяца! Из них месяц уже потрачен гонцом на дорогу. Значит, остался один, максимум два, и из Золотого Сарая помчится гонец к Берке с вестью о смерти вана улуса Джучи. Накинем недели три на дорогу, и получается, что через пару месяцев Берке получит трагическое известие. Что он сделает⁈»
Тут у меня сомнений нет. Берке немедленно бросит ненавистный ему поход и помчится в Орду. Ведь правителя Улагчи, именем которого его сослали на этот край света, больше нет, а значит, и ссылка его окончена! Хуже всего то, что он не просто кинется обратно в Сарай, а развернет еще и тумены Тукана и Абукана. И это как минимум!
  
Часть 2
 
Глава 7
 
Август 1258 года
Пожилой жилистый монгол стоит прямо передо мной и зло, словно гавкая, вываливает мне заученное послание.
— Я сотник Дамдинсурен, верный слуга нойона Абукана, а ты, урус, жалкий раб и ничтожный червь, недостойный даже валяться в пыли у ног великого нойона. Его волей я должен доставить тебя к нему на суд. Связанным, пешим и голым, ибо ты, урус, злокозненно не выполнял указы нойона и заслуживаешь кары. Ты будешь гнить в яме, а потом палач прольет твою кровь в назидание другим…
Болезненно морщусь от громкого, каркающего голоса. Всю ночь мне не давало сомкнуть глаз послание Иргиль, а с утра вот примчался этот батыр и несет эту несусветную хрень.
«Господи, за что мне все это⁈» — Мысленно вздохнув, поднимаю глаза к небу. Ответа, естественно, не получаю и уже по-серьезному пытаюсь понять, к чему весь этот цирк.
Вглядываюсь в побледневшее лицо монгола и вижу, что тот прекрасно понимает, чем могут обернуться его слова для него же самого. Провожу глазами по не слезающим с седла остальным монгольским всадникам, и мне все становится ясно.
Уже не слушая посланца, задаю себе один простой вопрос.
«Хамит и оскорбляет прямо с порога, явно, с целью вывести меня из себя! Для чего⁈ Вряд ли его хозяин думает, что я испугаюсь и позволю себя связать и притащить куда-то там на суд. Скорее всего, Абукан меряет по себе и рассчитывает, что я вспылю и отправлю этого бедолагу к праотцам. Его полусотня попытается вступится за командира и тоже будет порублена в капусту!» — Еще один оценочный взгляд на хмурые, посеревшие лица монгол говорит мне, что все они это прекрасно понимают и знают, что их послали на верную смерть.
 
Иронично хмыкаю про себя.
«Ну что за детский сад⁈ Неужели Абукан думает, что я могу так подставиться! Как он себе это видит⁈ Я убью его людей, а он тут же пошлет гонцов к Бурундаю, мол урус совсем спятил. Беспричинно убил моего посла вместе с полусотней кровных монгол. Это уже не просто жалоба, что его, темника Абукана, не слушается какой-то там урусский консул, это уже серьезно! Убить обличенного посольской миссией монгола — это такое преступление, на которое Бурундай обязан отреагировать и сурово наказать виновного».
Почему Абукан опустился до подобных финтов — понятно. Он уже два месяца мечется между Магдебургом и Ганновером не в силах взять ни один из этих городов. На его приказы прибыть к нему с огненным нарядом я никак не реагирую, чем выбешиваю неуравновешенного юношу. К тому же за мной громкая победа, а за ним пшик. Так что на серьезную жалобу для Бурундая ему, как говорится, не хватает материала. Вот он и пустился на импровизацию, а может, более опытный родственничек подсказал ему идею.
Понятно, что вестись на подобную провокацию я не собираюсь, но и позволить какому-то сотнику тащить меня голым и связанным на суд тоже неприемлемо. На секунду задумываюсь, как мне с максимальной выгодой разрулить эту ситуацию, и тут пришедшая в голову мысль трогает мои губы ироничной усмешкой.
Сотник как раз заканчивает свой поток угроз и оскорблений, и я говорю ему с совершенно невозмутимым выражением лица.
— Хорошо! Раз нойон Абукан призывает меня на суд, я готов подчиниться!
Все, что знает обо мне этот сотник, и все, к чему он готовился, никак не вяжется с тем, что он сейчас услышал, и на его лице появляется почти детская смесь удивленного недоверия и облегчения одновременно. Придирчиво покосившись на меня и не найдя ни тени усмешки, он гортанно крикнул своим бойцам, чтобы несли веревку.
Стоящие рядом Калида и Прохор с явным непониманием уставились на меня. Они не поняли, о чем так долго каркал монгол, но то, что дело пахнет керосином, уяснили и без знания языка. По знаку Калиды за моим шатром уже выстроилась первая сотня Соболя, а рота стрелков как бы невзначай вышла во фланг монгольским всадникам.
Оборачиваюсь к Калиде и успокаивающе поднимаю руку, мол все нормально, я все контролирую. Два ордынца уже рядом со своим сотником и один из них разматывает аркан. Дамдисурен делает шаг в мою сторону, и тут я, словно бы вспомнив о важном, демонстративно хлопаю себя по лбу.
— Минутку, уважаемый сотник! — Обращаюсь к монголу на не уступающем его собственному тайчиутском диалекте. — Прежде чем ты выполнишь свой долг, необходимо утрясти одну формальность.
Дамдисурен явно знает о моих способностях, но все равно замирает пораженный таким четким родным выговором. Пользуясь его замешательством, я разворачиваюсь и следую к шатру, демонстрируя своим уверенным видом — всем следовать за мной.
Не оборачиваясь, слышу за спиной Прошкины шаги, сопение Калиды и грузный топот монгольского сотника. Зайдя в шатер, я показываю Прошке на место за столом, перо и чернильницу.
— Садись пиши!
Тот послушно опускается на табурет, а я начинаю диктовать на монгольском.
— О великий и непобедимый воитель Бурундай! К моему величайшему сожалению, я не смогу выполнить твой приказ и прошу не судить меня строго, ибо нет в том моей вины.
Не понимающий ни слова Прохор поднимает на меня вопросительный взгляд, и я, склонившись над ним, будто бы поправляя что-то, на деле еле слышно шепчу.