Тверской баскак. Том Пятый (СИ)
По обе стороны лесной дороги высятся могучие сосны. Их тяжелые кроны шумят над головой, и кажется, что они упираются прямо в нависшие грозовые облака. Солнце почти не показывается из-за туч, а таящийся за деревьями полумрак делает лес еще более хмурым и недобрым.
Калида едет впереди, и даже по его спине я чувствую бурлящее в нем недовольство. Все потому что отряд Соболя остался у переправы вытаскивать застрявшую в реке повозку. Как водится, в самый неподходящий момент сломалось задняя ось, и телега чуть не вывалила в реку все находящееся в ней добро. Незапланированная остановка грозила затянуться, а томиться без дела мне не хотелось. Бросить обоз без охраны на чужой земле было бы явной глупостью, вот я и оставил там Соболя с полусотней бойцов, а сам с Калидой и двумя стрелками поехал дальше. Калида конечно же упирался как мог, но он всегда перестраховывается, решил я и не стал его слушать. Поэтому он сейчас едет впереди и в знак протеста со мной не разговаривает.
Я не обращаю внимания, ибо знаю, долго злиться на меня Калида не умеет и скоро отойдет, а пока к нему лучше не лезть. Честно говоря, сейчас меня больше волнует предстоящая встреча с герцогом южной Баварии Людвигом II Суровым. До Мюнхена осталось чуть больше суток пути, а я все еще имею весьма расплывчатые контуры будущего разговора. Да, я еду послом, можно сказать, самого Великого хана! Да, Бурундай наделил меня практически неограниченными полномочиями в плане обещаний, но бессовестным болтуном я никогда не был, и прослыть таким в будущем мне тоже не хочется. Стало быть, упор надо делать на те позиции, выполнение которых я реально могу гарантировать. Отсюда и проблемы, потому как пообещать баварскому курфюрсту я могу немного. Сделать его племянника королем Германии и императором Священной римской империи — это да, но вот вопрос, нужно ли это герцогу? Был бы сам Конрадин постарше, можно было бы сделать ставку на него самого, но пятилетнего ребенка, тут Бурундай прав, никто не будет воспринимать всерьез. Значит, надо работать с герцогом, и тут очень важно знать все тонкости натуры этого Людвига Сурового.
«Что я о нем знаю? — В очередной раз начинаю прокручивать хранящуюся в памяти информацию. — Ему сейчас около двадцати восьми лет, и он уже получил в народе кликуху „Суровый“. За что⁈ Да за бытовуху, можно сказать! В прошлом году он казнил собственную жену по подозрению в измене. Именно так, не застал в постели с любовником, а лишь заподозрил, и этого ему хватило, чтобы отправить ее на эшафот. Приказал отрубить гулящую головушку прямо на городской площади, что даже по нынешним суровым времена выглядит диковато. Причем, по некоторым источникам, он потом признал, что подозрения его были безосновательны, и даже во искупление греха основал в честь невинно убиенной цистерцианский монастырь».
Хмыкнув, делаю однозначный вывод.
«Значит, это человек крайне эмоциональный и несдержанный, склонный к спонтанным решениям. У него не было уверенности насчет измены жены, и тем не менее он ее все же казнил. Его наверняка уговаривали не делать этого, ведь казнь жены приведет к конфликту с ее отцом, а это не кто-нибудь, а герцог Брабанта. Уговаривали, но он не уступил, что говорит о нем как о человеке крайне упрямом, который, единожды приняв решение, никогда его не меняет. Это же подтверждает и его участие в судьбе Конрадина. Ведь очень скоро за помощь Гогенштауфену папа Урбан V отлучит его от церкви, но герцог все равно не уступит».
Учесть эти качества и обратить их себе на пользу. Вот стоящая передо мной задача, и пока у меня нет стопроцентной уверенности в том, что мне это удастся. Естественно, я ни с кем своими сомнениями не делился. Даже более того, я убедил Бурундая, что проблем с герцогом не будет и он непременно примет все наши условия. Именно поэтому, разгромив короля Отакара, Бурундай повел свои тумены на Прагу.
После чудовищного поражения у замка Кениггрец столица Богемии была полностью деморализована. Слухи о жутком разгроме смешались со слухами о тяжелейшем ранении и чуть ли не гибели самого короля. В общем, к подходу монгольских войск в городе воцарилась настоящая паника, и тем не менее на предложение сдаться горожане ответили отказом. Через неделю подтянулись мои полки, и началась бомбардировка. На следующее после ночного обстрела утро, когда в разных концах города запылали пожары, Бурундай повторил свое предложение о сдаче, и городской совет сломался. Ворота со скрипом отворились, и бургомистр с выпученными от ужаса глазами вынес ключи от города.
Несмотря на сдачу, Бурундай все же хотел наказать пражан за первоначальную строптивость, но я убедил его этого не делать хотя бы до окончания переговоров с Баварским герцогом. Мой аргумент, что тотальное избиение жителей Праги не добавит нам доверия, сработал, и столица Богемии избежала печальной участи Сандомира и Кракова.
Помиловав Прагу, Бурундай наложил на горожан огромную контрибуцию и встал лагерем недалеко от города. Здесь он решил дождаться результата моего посольства, а пока отправил тумены Тутара и Абукана на юг преследовать уходящих к Будапешту венгров, а Джаред-Асына и Тукана на север пощипать земли Саксонии и Бранденбурга.
Крепко задумавшись, забываю одно наиважнейшее правило. Двигаясь верхом по лесной дороге, нельзя терять концентрацию ни на секунду. На что не знающая снисходительности реальность тут же об этом напоминает. Низкая ветка, хлестнув по лицу, чуть не выбивает меня из седла.
Чудом усидев, мысленно благодарю небеса за то, что уберегли меня от позора, и, уже не отвлекаясь, полностью сосредотачиваюсь на дороге. Как раз вовремя, потому как Калида вдруг резко осадил своего коня.
Вижу, что впереди дорога делает крутой поворот, а прямо перед ним ее перекрывает лежащее дерево. До него еще шагов тридцать, и Калида явно не торопится их сделать.
Ткнув пятками, ровняю свою кобылу с конем Калиды. Я пока никакой опасности не вижу, но уже то, что мой друг остановился и его ладонь легла на рукоять меча, говорит само за себя.
— Что не так⁈ — Спрашиваю и в тоже время внимательно вожу глазами по ближайшим зарослям.
Калида молча кивает на комель лежащей сосны, и только теперь я замечаю на нем следы топора. Стало быть, дерево тут неспроста. Оно точно не упало само, а его срубили и положили поперек дороги специально. Значит, вот-вот появятся те, кто все это затеял.
Калида тем временем вытащил из седельного чехла легкую пищаль и, не спуская глаз с леса, взвел боек и сыпанул на полку пороху. Оба стрелка, объехав меня и встав рядом с Калидой, словно сиамские близнецы повторили все тоже самое.
Тут надо сказать, что два десятка таких легких коротких стволов специально отлили для спецбригады Соболя. В отличие от громобоев, больше всего походивших на пехотные тяжелые мушкеты, эти пищали напоминали мне кавалерийские аркебузы семнадцатого века. От них, как и от их будущих аналогов, в поле толку было ноль. Полет пули такой, что хоть целься, хоть нет, предсказать его невозможно. Зато вот для штурмовых действий и ближнего боя выходило в самый раз, потому как заряжались эти пищали не пулей, а картечью. Дабы с дистанции в пять-семь шагов накрыть любую цель градом смертоносного свинца.
Едва щелкнули взводимые бойки, как из ближайших зарослей донеся хрипучий голос.
— Положите десять золотых флоринов на землю и можете ехать дальше, мы вас не тронем!
Кричали нам на баварском диалекте немецкого, и Калида, естественно, не понял.
— Хотят десять монет золотом. — Перевожу ему, а сам недоумеваю.
«Это ж насколько обнаглели здешние грабители с большой дороги, что нападают посреди белого дня на вооруженный отряд!»
Не удержавшись, Калида осуждающе покосился в мою сторону, мол ну что доигрались⁈ А ведь я предупреждал!
Ничего не говорю, но про себя вынужден признать, что мой друг, как всегда, оказался прав, а моя излишняя самоуверенность может вот-вот обернуться большой бедой.
«Вот так вот, — иронично прохожусь по собственному поводу, — строишь вселенские планы, а споткнешься на какой-то ерунде, типа бандитского ножа на лесной дороге!»