Третий фланг. Фронтовики из будущего

Саня Букварь
Седьмого декабря японцы не напали на Перл-Харбор… Так же как восьмого и девятого. Зато десятого новость все-таки пришла. Да и в каком виде! Японская шестерка под прикрытием пары линкоров все-таки нанесла визит в Жемчужную бухту. Причем результаты были гораздо лучше, чем в нашем прошлом, — японцы сделали по два вылета. Несколько бомб все же попали в региональный склад ГСМ американского флота. Фотографии, видимо, сделанные японцами, на первой полосе «Правды» впечатляли, несмотря на отвратительное качество как съемки, так и печати в газете. На глаз, в бухте не осталось на плаву ни одного корабля больше пяти тысяч тонн водоизмещением. Мелочь просто трудно поддавалась подсчету. А на обратном пути японцы столкнулись буквально нос к носу с парой авианосцев, отвозивших самолеты на Мидуэй. Подробностей и фотографий в газете не было, но в статье говорилось о том, что «Кага», «Энтерпрайз» и «Лексингтон» на дне, тяжело поврежден «Саратога», а «Дзуйкаку» застрял в доках Йокогамы не менее чем на полгода. Остатки сопровождения американских авианосцев были потоплены оказавшимися в японской эскадре двумя линкорами. Эти же корабли собирали выпрыгнувших летчиков и взяли «Саратогу» практически на абордаж, и теперь он ремонтировался рядом с «Дзуйкаку».
  
Подробности об этом мы узнали от приехавшего к нам вечером шестнадцатого Ярошенко. Он же прояснил ситуацию с «Победой» – японцы вернули ее за слив информации по Перл-Харбору и своим шифрам в руках у американцев и с надеждой на дальнейшее сотрудничество. Корабль было решено до окончания войны посадить на грунт в бухте Владивостока, а затем перегнать в Ленинград и поставить как музей.
Восемнадцатого числа меня вызвали в штаб. Оказывается, приехал Астров по поводу своих «барбосов».
— Здравствуйте, товарищ Бондаренко.
— Здравия желаю.
— Благодаря вашим наброскам мы создали самоходку. Только вот выпуск пока организовать сложно. Дело в моторах. Этот четырехцилиндровый огрызок от «ГАЗ-11» пока выпускаться в хоть сколько-либо значащих количествах не может, а с «ГАЗ-ММ» получается совсем не то. Да и с выпуском пятидесятисемимиллиметровых пушек тоже не все гладко…
— Машина получилась хорошая! А насчет трудностей… А если расширить корпус под «ГАЗ-11»? Мне кажется, миллиметров двести должно хватить. И пушку в семьдесят шесть мм? Например, грабинскую?
— Я уже обдумал этот вариант. Машина потяжелеет килограмм на триста, чуть-чуть раздвинем в длину катки, то есть увеличим площадь гусеницы. Лишь бы коробка передач выдержала, — размышлял вслух конструктор.
— Должна выдержать, ведь масса вырастет не сильно, а момент и мощность позволят реже переключаться, — предположил я.
— Ждем от вас отчета по уже созданным машинам. Примерно через месяц ждите новый вариант. Еще готовим гаубицу на несколько увеличенном шасси. На первом варианте пока стоит спарка «ГАЗ-11», а вообще, хотелось бы получить туда сталинградский дизель с шестью цилиндрами. Одну машину обещаю вам вместе с новыми малышками.
— Спасибо, Николай Александрович! Очень на вас надеемся. А какая гаубица?
— М-30, шасси шестикатковое.
Мы тепло попрощались, а у меня в голове уже сложилась картинка: в корпус СУ-76М нашей истории поставлена М-30 и ЯМЗ-206. Получающаяся зверюга радовала душу.
А двадцатого пришел приказ грузиться в эшелоны. Путь предстоял неблизкий – в Мелитополь. На замечания Мындро, что у нас толком бригады еще нет, ответа не последовало. Выгрузившись утром двадцать пятого на станции под Ростовом, мы получили триста человек пополнения, большей частью из уже бывавших в боях, двадцать Т-34М1 с СТЗ и три Т-34М из Харькова. Тут же из реммастерских прибыли пять «ЗиС-5», только что прошедших «капиталку». Бригада росла, но до полного штата, предусмотренного нами, было еще очень далеко. Новости с фронта не особо радовали. Сухопутной связи с Крымом уже не было, правда, немцы застряли на Перекопе и уже четыре дня безуспешно пытались пройти первую линию обороны. На материке наши части медленно, с боями отступали под ударами двух танковых групп. Прорывов у врага не получалось, но и наши остановить продвижение немцев не могли.
Ника
Воздух морозный, обжигающий. Легкие непривычно свободно дышат. Непривычно потому, что в своем будущем я бегать не любила, вернее, не то чтобы не любила, а просто не могла. Одна треть легких была атрофирована и очень болезненно отзывалась на пробежки. Профессиональная болезнь пловцов. Конечно, никакая одышка не мешала мне, когда надо, пробежаться или спарринговать, но было все-таки больновато. А теперь – спасибо переносу, я дышу. И бегу. И в этом заключается мое небольшое счастье.
С недавнего времени я включила в свой распорядок дня усиленные тренировки. Чувство, которое я всегда называла «что-то обязательно случится», с некоторых пор усилилось многократно. С чем оно связано – я так и не определила. В общем, все складывается удачно – и смена руководства Центра – полковника Смилка поменяли на полковника Дендрука Виктора Селивановича, который тут же рьяно взялся за работу. В результате чего Центр увеличился почти в пять раз. И по преподавательскому составу, и по количеству «студентов». Нашлись и образцы немецкой техники и вооружения, нашлись свободные помещения для тренировок и размещения персонала – видно, до этого мужику не давали возможности развернуться, а тут, получив должность начальника Центра, понеслась душа в рай! Энтузиазм чистой воды, но масштабы – впечатляли. Личные отношения тоже вроде бы у нас с ним складываются нормально. Он просто не замечает, что я женщина. А меня это даже очень устраивает.
Ярошенко, вернее теперь просто Леша, мотается между Москвой – Ростовом-на-Дону – и черт знает где еще. Так что видеть моего будущего жениха мне представляется весьма затруднительно. Лишь бы жив был, а все остальное приложится… когда-нибудь… после войны.
Меня разбудили затемно. Я глянула на свои электронные часы и обалдела – три тридцать утра. Часики – это то, что я вопреки увещеваниям Ярошенко и здравому смыслу оставила. Во-первых – это далеко не женские часики, которых пруд пруди в каждом ларьке, черный плоский квадрат циферблата с белыми электронными цифрами в три ряда, водонепроницаемый корпус, непробиваемое стекло, браслет металлический с чернением – что еще девушке для счастья надо? А самое главное – батарейка еще будет работать лет пятнадцать! Стоимость часов была соответствующая, но могу же я позволить себе маленькие радости?!
Машина ждала у входа.
— Куда едем?
— В Саратовскую зону строгого режима.
— Э-э… зачем?
— Вот читайте!
На колени упала тонюсенькая папочка. Вы никогда не пробовали читать в машине, которая едет ночью по ухабам?
— Мы до Саратова на машине добираться будем?
— Нет, конечно, Ника Алексеевна. На поезде.
— Вот в поезде и почитаю. А пока я посплю, если вы не против?
Привалилась к окну. Шапку под голову. Типа, сплю. То, что за мной приехал не Ярошенко, уже наводило на весьма стремные мысли. Взяли меня затемно – все как в лучших детективных романах, везут на зону… но то, что меня везут не для того, чтобы оставить, — это тоже ясно. Зачем же? И «Дело» это опять же. Два листика – один анкета, второй исписан до половины. Странно это, очень странно… …Холодно. При минус тридцати не спасают даже шерстяные носки и теплый свитер, который я надеваю под тулуп. Несмотря на то что печку пытались топить, холод пробирал насквозь, не оставляя даже шанса согреться в насквозь промерзшем вагоне.
Тонкие листы бумаги… пальцы долго не хотели отделять их один от другого. Березин Иван Данилович. Год рождения 1896 – это ему сорок один плюс четыре, получается полных сорок пять лет. Много? Мало? Кто он, этот Березин… осужденный за сопротивление властям. На втором листочке тоже мало понятного. Чего он сопротивлялся, и что мне с этого…
— Ващенко.
— Да, товарищ политрук.
— Ты… на словах можешь объяснить, чтоб до меня дошло, а то я в этих закорючках потерялась совсем.