Третий фланг. Фронтовики из будущего

Степан
После совещания начался… да, да, правильно – обычный ад, который называется созданием чего-то нового с нуля. Причем сделать это новое надо было вчера. Прибывали люди, техника, «полуфабрикаты» для постройки наших самоделок. И так далее, и тому подобное. Все это надо было разместить, проверить, обучить. На этом фоне работа над самодельной ЗСУ-37-1 на шасси БТ оказалась самой простой: опыт есть. Раз собрали в лесу, на довольно скудной технической базе, то, имея базу полигона, сделаем тем более. И сделали ведь. Агрегат получился так себе. Не «Шилка», конечно. Но что-то, способное открыть огонь спустя секунды после остановки, получилось.
  
Ника
Сегодня радостный день. Двадцать первое ноября. Наконец-то горячо любимый товарищ Берия удостоил меня чести предстать перед его светлым образом. Вот блин! Ярошенко хмуро осмотрел меня, молча протянул оставленную на кровати юбку.
— Оденьте все-таки вместо брюк, Ника Алексеевна.
Я поджала губы, но бодаться взглядами с НКВД-шником бесполезно, поэтому я, недовольно хмыкнув, ушла обратно в комнату – переодеваться.
В Москву мы ехали под усиленной охраной. Целый грузовик солдат. Однако шухер нападение на Букваря вызвало нехилый.
Коридоры Лубянки. Ну, коридоры как коридоры. Чего их все боятся? Дорожек ковровых нет – паркет, но добротный, не скрипит. Двери как двери. Проблем-то…
Навстречу нам идут двое невысоких людей. Один кажется знакомым, явно его портрет где-то в литературе встречался, а второй – солдатик молоденький. Разминулись в широких коридорах, даже не пришлось к стенкам прижиматься.
— Кто это? — спрашиваю Ярошенко. Больно мордочка знакомая…
— Хрущев. Никита Сергеевич…
Вот блин, и не узнала, однако…
— Курсанин, останетесь здесь!
Повернулась так резко, что чуть не сбила своего сопровождающего. Невысокий, светлый… мальчишка еще…
— Дмитрий… Николаевич… — и сердце бухнуло как кувалдой… стало жарко, и коридор начал куда-то уплывать…
— Ника Алексеевна! Ника! Что с вами?!
Чувствую, что меня куда-то тащат, я вцепилась в чью-то гимнастерку.
— Воды! Быстро!
Я пытаюсь найти глаза Ярошенко.
— Леша… Курсанин… Дмитрий Курсанин…
Диван почему-то жесткий. Внутри меня будто кто-то скручивает в рог, мне холодно и жарко одновременно. Почему-то очень важно сказать, что нельзя Курсанину находиться рядом с Хрущевым. Нельзя, и все… Почему же… «А как раз в канун Лениного дня рождения, — я сижу за семейным столом и слушаю, открыв рот, — рядом с Хрущевым взорвался снаряд. Вот у меня два осколка в спине с тех самых пор и остались. Закрыл я тогда его…»
В канун Лениного… Старший брат – Леонид Николаевич, погиб в начале августа под Киевом… погиб-родился… когда же он родился? Почему мне сейчас это так важно…
Человек в очках расплывается. Пытаюсь и ему сказать, но горло пересохло. Мне так холодно, что я сворачиваюсь на диване в клубочек и умоляюще смотрю в его глаза…
— Вызовите «Скорую»! И сержанта Курсанина тоже в изолятор!
Да, правильно. Почему-то мне это кажется самым правильным решением… День рождения Лени… 23 ноября…
Потолок белый… Однозначно! И стены тоже белые. Ага, я в больнице! Прекрасные дедуктивные способности у тебя, Никушка! Хочется даже рассмеяться!
— Как вы себя чувствуете?
Поворачиваю голову. Сиделка. Немолодая женщина.
— Нормально… кажется.
— Поставьте градусник.
— Ага. Спасибо.
— Держите его, крепко. А я пойду врача позову. Хорошо?
— Конечно, идите, — соглашаюсь я. Врач – это хорошо, по крайней мере, узнаю, что со мной.
Но вместо врача первый врывается мой ненаглядный Ярошенко. Живет он здесь, что ли?
— Как вы?
Если каждый будет приходить с этим вопросом, возьму и напишу плакат над головой: «Самочувствие в норме! Не сдохла!»
— Что со мной?
Алексей, видно с перепугу, темнить не пытается: – У вас резко поднялась температура. Почти до 41. Два дня держалась. Какая сейчас?
Вынимаю градусник. — 36,6.
— Вот и хорошо!
— Я бредила?
Он улыбается: – Нет, только кричали, что кровать жесткая. Пришлось во всей больнице искать мягкую кровать. Самым мягким оказался диван главврача. Вот вас сюда и перенесли. И вы сразу уснули…
— Однако, прикол… — удивилась я. В детстве мама мне как-то рассказывала, что когда я сильно болела, я прыгала по диванам и искала мягкое место, а потом подгребала под себя подушки и засыпала. Но чтобы сейчас… видно, сильно меня скрутило!
— А что он?
Ярошенко понял сразу.
— У него тоже, как ни странно, поднялась температура. Небольшая, правда. До тридцати восьми. Врачи пока решили подержать его в изоляторе. Да и товарищ Берия лично курирует этот вопрос.
— Какой вопрос?
— О том, все ли попаданцы так реагируют на своих родственников. И не опасно ли это для обеих сторон.
— Э, погодите! Может, это только у меня такая реакция. Или просто перенервничала. Психанула сдуру – вот и получила!
— Не беспокойтесь! Будем просто осторожнее. А пока вам бы отдохнуть. И врачи вон тоже говорят, что у вас общая усталость… Поспите.
Я хотела возразить, но глаза слипались по-настоящему. Спать, спать… Последняя здравая мысль – «интересно, а Хрущев уже уснул… вечным сном?»
Берия Л.П.
Сегодня Берия был в обычном костюме, а не в привычной в последнее время военной форме. В приемную он вошел один. Охрана, как обычно, осталась в соседней комнате. Вряд ли что-то может угрожать Народному комиссару внутренних дел в стенах его родного ведомства. Тем более что после того случая с убийством Кирова в Смольном охрана важных государственных объектов стала осуществляться гораздо серьезнее.
— Лаврентий Павлович, — секретарь встал из-за стола и протянул наркому тонкую серую папку, — это материалы по Ивановой Нике Алексеевне. Ее Ярошенко доставит минут через десять.
— Хорошо, как приведут, сразу ко мне. — С этими словами он скрылся в своем кабинете.
Сев в любимое кресло, Лаврентий Павлович открыл папку и принялся за чтение личного дела. «Хорошо, хорошо. Кто бы мог подумать, женщина, а такая подготовка, что любому мужику завидно станет. Да и Ярошенко о ней исключительно высокого мнения, а это дорогого стоит. Старинов в своих отчетах хвалил, Карбышев ходатайство о награждении подписал, хотя он на всех сразу подписывал. И немудрено, они его из плена вытащили. Ладно, посмотрим, как ты вживую выглядишь, товарищ Иванова». С этой мыслью он отложил папку в сторону и принялся за документы, которые достал из сейфа.
Дверь приемной распахнулась, и в дверном проеме показался сержант госбезопасности.
— Товарищ капитан! — Было видно, что он очень взволнован.
— Что случилось, нападение? — Секретарь наркома Сергей моментально вытащил из-под стола ППД и направил его на дверь.
— Нет, женщине плохо. Мне старший майор Ярошенко приказал это вам передать.
— Как она? — уже спокойнее переспросил капитан, убирая пистолет-пулемет обратно под стол.
— Пока непонятно. Ей стало плохо, сейчас уже, наверное, врач подошел, — переводя дыхание, выговорил сержант. — Хорошо, передай товарищу старшему майору, пусть он сразу перезвонит сюда. — Есть! — отдал честь сержант и исчез за закрывающейся дверью.
Секретарь поднял трубку телефона и через секунду услышал гудки вызова.
— Слушаю, — произнес Берия.
— Лаврентий Павлович, Ивановой плохо стало. Там сейчас Ярошенко этим делом занимается. Как только что-то прояснится, я вам сразу же доложу.
— Хорошо.
— Нарком повесил трубку. «Вот такие они, эти женщины. Только подумаешь об уровне боевой подготовки, а она хлоп в обморок, прямо как институтка какая-то. Правильно Иосиф Виссарионович говорил: «Нечего бабам на войне делать, их дело детей рожать, а не под пулями ползать». Ладно, вернемся к ней позже», — подумал нарком, убирая серую папку в верхний ящик тумбочки.
Минут через пятнадцать в кабинете опять зазвонил телефон внутренней связи. Нарком снял трубку и сказал свое привычно лаконичное: «Слушаю». — Лаврентий Павлович, старший майор Ярошенко с докладом о состоянии Ивановой. Впускать? — Не надо, я сам хочу на нее взглянуть.